15 октября 2013, 21:13

Джед МакКенна. Духовно неправильное просветление 13-15 (вторая книга трилогии)

13. С Кертисом на скалах.

Тот, кто видел свою истинную природу, больше не смотрит на жизнь как на полную опасностей и страданий, как большинство людей. Его прежнее ошибочное чувство личной воли и ответственности исчезает в такой свободе и радости, что жизнь теперь становится просто весёлым спектаклем, как сон или игра, в которой он в действительности не принимает участия.

– Рамеш Балсекар –

Здесь я ездил на стареньком джипе. Он был выцветшего красного цвета, кузов с усиленной рамой и кабина с чёрной мягкой откидной крышей, которую я почти не использовал. Джип стоял без дела в гараже Мэри с тех пор, как умер Билл, и она настаивала, чтобы я им пользовался. Я нанял механика, который почистил бензобак и карбюратор, кое-что подварил в кузове, настроил, поставил хорошие бэушные покрышки, и джип стал неплохо бегать. Когда Мэри увидела его вычищенным и отлаженным, она захотела подарить его мне. Я отказался, и у нас начался тот дурацкий торг наоборот, когда покупатель и продавец торгуются не свою пользу. Наконец, я уговорил её на девятьсот баксов, и сделка состоялась. Я перерегистрировал его на себя, застраховал, вставил CD плейер и колонки, и теперь ездить стало довольно приятно.
Теперь, когда у меня был джип, мне захотелось сделать что-нибудь джипное, что в данной местности означало выехать куда-нибудь к морю, и я решил, что неплохо было бы где-нибудь понаблюдать за закатом. Я спросил Кертиса, поедет ли он со мной, так как он похож на того, кто не часто перестаёт чувствовать запах роз. Мне захотелось провести с ним некоторое время, чтобы получше узнать друг друга. Желательно было бы, чтобы он получше понял то, над чем работает для меня, и для этого мне необходимо было получше понять его. Он спросил у своей матери, и она согласилась. Я спросил у неё, можно ли её сыну выпить пива, если он захочет, и она сказала окей. Ей было приятно, что взрослый мужчина интересуется её сыном, поскольку в жизни у него не было отца. Я не очень-то умею быть отцом, но посчитал, что в этом не будет ничего плохого, как и во всём остальном.
Мы поехали в Монток, где я разведал местечко с окружённой скалами нишей – очевидно популярное место для устричных пикников. Мы заехали на пляж и вытащили напитки, стулья, дрова для костра и так далее. Потом немного порезвились, катаясь на джипе по пляжу. Кертис не умел управляться с механической коробкой передач, и мы начали ускоренное обучение – лучше всего учиться ездить на старом джипе с усиленным кузовом и там, где некуда врезаться, кроме скотного забора и подковообразных крабовых панцирей. Он быстро научился, и сказал, что кататься на машине по берегу моря это самое классное, что ему когда-либо доводилось делать. Так мы развлекались, пока солнце не начало клониться к закату, потом поставили джип рядом с нашей недавно сделанной ямой для костра и стали устраиваться.
У нас было хорошее импортное пиво во льду, и я взял с собой дорогие гондурасские сигары, так как, по-моему, когда сидишь возле костра звёздной ночью, говоришь о больших вещах и пьёшь дорогое пиво, важно иметь хорошие сигары. Я много не пью и не курю, но иногда приходит время и для этого, и неинтересно делать это неправильно. Когда у нас всё было готово, мы разожгли костёр, не давая ему сильно разгореться, чтобы он не мешал виду, и развалились возле него на низких шезлонгах, созерцая океан и темнеющее небо, как зрители в театре наблюдают шоу " Пространства и Времени " в Амфитеатре Вечности. Солнце садилось за нашими спинами, вытягивая наши тени к воде. Мы немного поболтали ни о чём, потягивая пиво, наблюдая за лодками и птицами, ожидая появления луны. Я откинул голову назад и провалился в лёгкое забытье.
***
Я ненавязчиво расспрашивал Кертиса о нём, и он был рад поболтать. Он рассказал, что тренирует юношескую футбольную команду. Другой его вид спорта – теннис, и последние четыре года он выступал на открытых соревнованиях. Он рассказал немного о своей семье, и, чуть погодя, о насильственной смерти своего брата, и о серьёзном испытании, через которое пришлось пройти его матери, чтобы увезти его и его сестру из того района, где такие ужасные вещи были не редкостью. Я в основном слушал, мой взгляд блуждал где-то вдали, где море смешивалось с небом. Кертис, как любой, кто пережил трагедию, хотел знать: Почему есть зло? Почему есть уродство и страдания? Почему бессмысленный ужас грабит наши жизни?
Хорошие вопросы. Именно такие вопросы выдернули принца Сиддхартху, и, возможно, многих других, из летаргии. Такие вопросы хорошо задавать, сидя у костра на берегу моря, уставившись взглядом в океан и в космос. Я мог бы ответить на его вопросы сотней различных ответов в течении следующей сотни часов, но это не дало бы ему ничего хорошего. Ответ никогда не является ответом. Дело не в том, что я знаю ответы, а Кертис нет – я не знаю вопросов, а он знает. Я вижу, что вопросы, посещающие ум Кертиса, не имеют реальности вне его. Мы хотим задавать вопросы и получать ответы, и когда люди задают нам вопросы, хочется им ответить, но есть только один истинный ответ, и он лежит в самом центре вопроса.
Я мог бы сказать Кертису, что нет ни добра, ни зла, только единство и сон о не-единстве, об отделённости, и что ложное чувство отделённости это эго, и что эго это всё, что есть злого в мире, что дисгармония рождается из невежества и проявляется как добро и зло. Кертис настаивал на том, что он видел зло, он уверен в этом. Я мог бы сказать ему, что большинство из того, что он называет злом, это страх, и что большинство из того, что он называет добром, это тоже страх. Он говорил, что его мать хорошая. Я соглашался, и говорил, что его мать нечто большее, чем хорошая – она взрослый человек, что является удивительной редкостью. Он говорил, что его бабушка очень строгая, богобоязненная женщина, и она тоже хорошая, но с его слов можно было судить о её возрасте. Я поговорил немного об истинном возрасте, о развитии человека, и почему его бабушка всё ещё ребёнок, просто очень опытный, а её дочь, мать Кертиса, взрослая.
Я говорил обо всём этом в нарочито имперсональном тоне, чтобы не обидеть парня. Но Кертис не обиделся, когда я назвал его бабушку ребёнком, что было хорошим знаком. Однако, он не вполне уловил разницу, и мы поговорили о других людях, которых мы оба знали – политиках, звёздах, спортсменах, и о том, что в действительности значит быть взрослым человеком, и что в действительности значит оперировать на уровне страха и отделённости. Ему трудно было поверить, что президенты, кинозвёзды, миллиардеры могут быть детьми, в то время как его единственная мать, скребущая полы ради выживания – взрослый человек.
– Когда-нибудь для тебя всё изменится, – говорил я ему. – Когда-нибудь ты увидишь взрослого на позиции власти или влияния, и будешь недоумевать, как же это произошло.
Он спросил меня, то ли это, что имеет в виду библия, когда говорит, что смиренные унаследуют землю, и я ответил, что раньше не задумывался над этим, но, звучит верно. Смиренный – не очень удачное слово для описания человека, отдавшегося божественной воле, но не было времени копаться в неуклюжей терминологии. Он сидел тихо, пытаясь вместить в свой ум всё, что мы обсуждали, и понять, как это применимо к его жизни. Большинство из того, что он знал о духовности, пришло от его бабушки, церкви и христианского воспитания. Он, похоже, думал о религии, философии и духовности как об одной большой штуке, то есть и пастор в его церкви, и его бабушка, и я – все играют за одну команду. Он никогда не выходил за пределы христианства, так как на то не было причин. У него не возникало вопросов, которые христианство не удовлетворяло бы, поэтому он ещё не отбился от стада в поисках лучших ответов. Но вот теперь он был здесь со мной, что с первого взгляда казалось таким неправдоподобным, что я должен был заключить, что мне с ним скоро станет трудно, или уже стало.
Уже наступила ночь, а мы всё говорили, главным образом об освобождении от эго, и как то, что он знал до этого, применимо к тому, что он узнавал сейчас. Подобно многим людям, с которыми мне доводилось говорить за последние годы, Кертис хотел перевести всё в термины христианства. Для меня это всегда было непросто, поэтому я старался поменьше отвечать на его вопросы, делая это только тогда, когда существовал ясный ответ.
Кертис никогда прежде не занимался ничем подобным – просто сидеть расслабившись и рассматривать то, где он находился, частью чего он являлся. Я догадывался, что структура жизни Кертиса до сей поры довольно сильно ограничивала его, но подобная среда создаёт наилучшие условия для процесса раскрытия. Мы договорились, что будем говорить обо всём ради лучшего понимания – Кертис хотел знать, что я думаю, и о чём все эти письма и книга. Он не хотел, чтобы его в чём-то убеждали или что-то всучивали, он просто хотел понять.
Наверное, я вздремнул на несколько минут. Когда Кертис заговорил, я открыл глаза, и увидел, что взошла луна, птицы сели, а лодки причалили.
– А что такое грех, первородный грех и всё прочее? Вы говорите, ничего этого нет?
Я потёр глаза и попытался вспомнить, где был наш разговор, и как он туда зашёл. Потом я поразмыслил, говорить, что ничего этого нет, или перевести во что-нибудь более стоящее обсуждения. И, как я часто это делаю, я ответил из любопытства, куда заведёт нас эта линия исследования.
– Есть только один грех, – сказал я. – Единственный грех это неведение. Неведение это грех, грех это неведение. Больше ничего нет.
– Неведение чего?
– Это не тот тип неведения. Это не когда ты чего-то не знаешь. Это когда ты знаешь что-то, что не истинно.
– Как будто всё наоборот, – сказал он.
– Да, – согласился я.
– А что тогда такое рай и ад? – спросил он.
Я сделал руками жест «вуаля».
– Вот они. Сейчас больше рая, я бы сказал.
– А ад?
– На что это было похоже, когда убили твоего брата?
Минуту он побыл с этой мыслью, потом продолжил.
– А как же искупление? Должно же быть искупление? Единственный грех это неведение, и всё это – жизнь – и есть рай и ад, да? Прямо здесь и сейчас?
– Точно так.
– То есть, ты в раю или в аду прямо сейчас? В жизни?
– Полагаю, так и есть.
– Не потом? Не в будущем? Не после смерти?
¬– Я ничего не знаю о потом, будущем или смерти.
– Хм, – длинная пауза. – Тогда, где же выход? Как искупить свой грех неведения и выбраться из ада в рай?
У Кертиса определённо раньше бывали серьёзные разговоры. Похоже, что у него в голове было записано всё руководство пользователя. Я изменил часть, и ему хотелось знать, как это изменит целое. Я решил ответить на его вопрос довольно полно, и посмотреть, что он будет с этим делать. Костёр превратился в светящиеся угли, с моря дул солёный бриз, луна висела высоко, и мне было слишком удобно, чтобы тянуться за следующим пивом.
– Неведение это не тот грех, за который ты платишь позже, но за который ты платишь сейчас, – объяснял я тихо, словно разговаривая с волнами. – Цена невежества это жизнь в невежестве, как цена того, что ты ютишься в холодном, сыром полумраке это жизнь в холодном, сыром полумраке. Выйди из полумрака на тёплый солнечный свет, и грех, так сказать, немедленно прощён. Твой мир сразу же станет излучающим тепло и свет, а холодный, сырой полумрак будет тут же забыт. Карма это то же самое. Слышал о карме?
– Что-то слышал, – ответил он.
– Это похоже на грех. Считается чем-то вроде долга.
– Она накапливается? И потом ты должен платить?
¬– Да, сжигать. И единственный способ сжечь карму это сжечь невежество, а это то же самое, что сжечь себя, потому что невежество и «я» это одно и то же. Невежество не является аспектом эго, это сама его суть. Что-то не находится в ничто, оно очень тонко выплетается из ничто. Это ничто, вплетённое в что-то, и есть то, что зовётся реальностью. А то, что ты называешь «я», это эго.
– Подождите, пожалуйста, – остановил он меня.
– Окей.
– Эго это что?
– Ложное я. Личность. Всё, о чём ты думаешь, как о себе. Всё, что отличает тебя от всего, что не является тобой.
– Ложное я это плохо?
– Нет. Оно ложно.
– Ложное это не плохо?
– Нет ни хороших ни плохих вещей, такими делают их наши мысли, – я перефразировал Гамлета.
– Значит, такие вещи, как рай, ад, карма это расплата за грех, так? То есть, всё это как бы не само по себе, но ты получаешь это, потому что у тебя ложная личность.
– Вроде того.
– Потому что ложное «я» происходит от невежества?
– Да. Ложное «я» и есть невежество. Всё, что говорит, что ты отделен от всего остального – ложно.
– Я не отделен от всего остального?
– Нет. Есть только одно, и это то, чем ты являешься. Всё, что говорит иначе, это твоя личная ложная интерпретация. Это эго, это ты, и это то, чем в действительности являются и невежество, и грех, и зло.
После нескольких минут молчания он попросил привести пример. Я задумался.
– Как если бы ты был духом, который носит человеческий костюм и жалуется на дождь. Дождь приносит тебе страдания, поэтому ты называешь дождь злом, но дождь это не зло, это просто дождь. Дождь не является проблемой, проблема в том, что ты носишь человеческий костюм. Сними его, и проблема исчезнет.
Прошла ещё минута в тишине.
– Но тогда я не смогу получить и ничего хорошего от человеческого костюма?
– Верно.
– И дело не просто в том, что я ношу человеческий костюм, дело в том, что я думаю, что им являюсь, то есть я забыл, что я на самом деле дух.
– Да.
– Значит, проблема не в дожде.
– Верно. Дождь не проблема – проблема в том, что подвержено его воздействию. Общепринятое понимание греха в том, что носить человеческий костюм нормально, но плохо мокнуть под дождём.
– Значит, настоящий грех это не всё, что происходит с человеческим костюмом, а сам костюм. В том, что ты думаешь, что ты человек, забыв, что ты дух.
– Да.
– Окей, погодите минутку, пожалуйста.
Я ценил усилия, прикладываемые Кертисом. Разговоры о чём-то важном имеют иное воздействие, чем разговоры на обычные темы. Часто приходится останавливаться, чтобы определить термины, и людям нужно время, чтобы посидеть немного с новыми идеями, чтобы попривыкнуть к ним. Разговор с более смелым и восприимчивым человеком протекает медленнее, потому что тот серьёзнее работает. Он задаёт больше вопросов и требует больше времени. Для Кретиса всё это довольно далеко, и он, прилагая такие усилия, очень уважительно относился к взглядам, которые конфликтуют с его собственными.
– Окей, продолжайте, – наконец сказал он десять минут спустя.
– Я забыл, где мы остановились.
– Карма. Ад. Дух под дождём.
– Карма, ад и страдания не действуют по собственным законам, но являются возмущениями тонкой субстанции ложного «я». Проблема не в самих возмущениях, но в том, что возмущается. То, что возмущается, ложно, и если бы его не было, не чему было бы возмущаться. Нечему сгорать, некого распинать, некого высушивать. Нет ничего, что можно ранить или убить.
– Нет ничего, что можно ранить или убить, – повторил он.
– На самом деле, нет той книги, где бы хранились наши записи. Нет никаких кармических лент, которые необходимо сжечь. Нет никаких высших судей. Верно лишь только то, что мы думаем, и всё счастье или страдание возникает из этой веры. «Я» ложно, и оно само несёт бремя своего невежества; оно страдает или радуется при воздействии внешних, не принадлежащих эго сил. Вера в реальность ложного «я» это источник всего страдания и всего счастья.
– Нет никаких высших судей?
– То, чем ты являешься в реальности, и есть вся реальность. Кто будет судить?
– Не понимаю, какой в этом может быть смысл.
– Я знаю. Тебе не нужно сейчас всё понимать. Я просто надеялся чуть-чуть объяснить тебе, что такое эти письма и всё остальное.
– Окей, это интересно. Мне понравилось. Я не говорю, что вы не правы, я просто не понимаю, как это может быть. Как эго и грех это одно и то же. И невежество. Как существует только одно. Это непонятно.
Непонятно, потому что размыты контуры. Эти контуры, похоже, всегда будут размыты. Моя вина в том, что я ввёл истину в разговор. Истина здесь неуместна. Нам приходится охватывать слишком большую территорию, так как наши цели не сонаправлены. Я хотел затронуть тему истины, потому что Кертис с этим много сталкивается, работая на меня. Он хочет знать то, что имело бы практическую ценность в его жизни, что помогло бы ему вырасти таким человеком, как его мать, а не как его бабушка. Я тоже этого хотел бы, по правде говоря, поэтому я должен отложить истину в сторонку и позволить ему ясно взглянуть на забавные важные темы, как самоотверженность, сдача, жизнь со свободным доступом к состоянию наблюдателя, как отпустить штурвал, и прочее. С другой стороны, не я выбираю свои слова и мне также любопытно, как протекает этот разговор, как и Кертису. Он не компьютер, в который нужно загрузить точную информацию, и не будет никакого вреда оттого, что я вывалю на него всё скопом и позволю ему со временем рассортировать это. Время – фактор созревания.
Ночь продолжалась. Разговоры, которые можно прочесть за две минуты, занимают целый час. Мы то выпадали из него, то снова включались. Кое-где плыли облака, но в основном небо было ясным и звёздным. Мы провели много времени, обсуждая возраст, и что люди, которые выглядят как взрослые, обычно лишь дети переростки. Кертису понравилась эта тема, так как он сразу же распознал разницу в своей жизни, между матерью и бабушкой. Для него это личное, то, что он переживает непосредственно, в отличие от темы о ложном «я», где ему не за что зацепиться.
– Я хочу быть таким, – сказал Кертис, когда разница между взрослым и ребёнком стала более ему понятной.
Отрадно, что он понял разницу, но меня не удивил его выбор. Любой, кто способен увидеть эту разницу, сделал бы тот же выбор, интеллектуально, во всяком случае. Никто не захочет быть маленьким, ограниченным и испуганным. Мы порабощены нашим собственным страхом и невежеством – две стороны одной монеты. Когда мы уберём завесу невежества, неверного знания, мы увидим, кем мы можем быть, и это именно то, чего мы хотим.
Но просто сказать «я хочу быть таким» не сделает тебя этим, иначе мы все были бы шик модерн и жили вечно. Желание и его воплощение это не дело случая. Это искусство, наука, ты можешь уделять этому больше внимания, больше узнать об этом, научиться этому, но ты не можешь диктовать свои условия. Ты не можешь уменьшить это до себя, ты должен расшириться до его размеров, и для этого ты должен срезать путы, ограничивающие это расширение. Это доступно всем, это наше естественное право от рождения, и оно работает в нас в точности в той степени, в какой мы не сопротивляемся ему – степень, которая меняется в каждом от минуты к минуте. Если Кертис действительно захочет, это действительно произойдёт, но требуется такое желание, которое начинается в уме, потом достигает сердца, и потом самого центра. Это требует времени, и может проявляться как притяжение к чему-то, так и как отталкивание от чего-то.
– Вот такой должна быть моя жизнь, я думаю, – сказал Кертис. – Я не представляю, как что-то может быть до этого. Спасибо, что показали мне это.
***
В повседневной жизни я действую на уровне общих паттернов, а не деталей, и я с мечтательным любопытством наблюдал, как сын чёрной уборщицы пробивается от нищеты и насилия к изобилию, и дальше, к частному диалогу с существом таким редкостным, как я. Здесь не бывает случайностей, но всё время тебя нежно подталкивает и трогает за плечо невидимая рука. Почему Кертис оказался здесь, и что из него получится, не имеет значения для меня. Но вот, он здесь. На каком бы он ни был уровне, скоро он перейдёт на следующий. Он вступит во взрослую жизнь. Он понимает, что это такое, он понимает, что значит не быть взрослым, поэтому он совершит этот переход. Он увидит, что то, что в настоящий момент он считает нормальным и хорошим, ненормально и плохо, и он уже начинает это делать. Затем начнётся процесс смерти-перерождения, путы эго начнут зудеть и этот зуд станет раздражать его всё больше и больше, пока у него не появится аллергия на собственную кожу, и, в конце концов, он скинет свою ложную шкуру и станет словно заново родившимся в мире, который он знает и которому принадлежит, в котором он не прохожий или должник, но который принадлежит ему, и который не отделён от него. Вот тогда начнётся жизнь, начнётся обучение, начнётся взрослая жизнь. Так нас выгоняют из эдема, и так мы снова обретаем его. А когда обретём, мы можем начать исследовать своё истинное отношение к миру и его отношение к нам, и мы узнаем, что всё, что есть в реальности, это сознание и энергия, что они это одна и та же вещь, и что они являются тем, чем мы на самом деле являемся, что другими словами можно сказать: жизнь есть только сон. В этом различие между я и Я, между «низшим я» и «высшим я». «Низшее я» – мелкое, боящееся и раздражительное, «высшее я» – открытое, лёгкое и сонастроенное со всем, а не только с собой. «Высшее я» это не то же, что реализация истины, но в случае, если у вас есть какой-либо вопрос, то это вопрос, который вам нужен. Никто не хочет реализации истины. Её нельзя хотеть. Но «высшее я», тем не менее, можно хотеть и можно иметь, и это то, чего все искатели во все времена и везде в действительности искали, знали они об этом или нет.
За исключением короткого описания Сонайи, которая олицетворяет не-эгоистическое состояние в его полном выражении, я довольно широко осветил эту тему в первой книге. Эта книга была о духовном просветлении, значение которого я интерпретировал как наивысшее состояние. «Высшее я» это не истина и оно не относится к истине, оно существует целиком в «сонном царстве» и содержит в себе, в отличие от чёрно-белой истины, бессчётное количество оттенков серого. Реализация истины, постоянное пребывание в недвойственном сознании, духовное просветление – эти термины применимы к наивысшему состоянию. Наивысшее, то есть конечное, предельное. «Высшее я» это не наивысшее состояние – это естественное состояние. Иметь деньги, почитание, власть ничего не значит по сравнению с состоянием человеческой зрелости, поэтому скромная уборщица может быть царственным существом, в то время как богатая, красивая кинозвезда может быть крестьянкой. Первые будут последними, а последние будут первыми, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, смиренные унаследуют землю, и так далее.
Освободившись от высасывающих все соки требований эго, мы ясно увидим, какими несформировавшимися созданиями мы были до сих пор, как дети. Дети не в радостном и нежном, но в эгоцентрическом и дисгармоничном смысле. То, что мы считаем светлым и красивым в детях, является неотъемлемой природой полностью развитого человека. Наше истинное состояние это игривость, невинность, бесхитростность, безграничность духа, крепкое здоровье и внутренний свет, естественная доверчивость и безошибочное чувство правильности, невозмутимость, милосердие, спокойный взгляд и лёгкий хороший юмор, равновесие, свобода от злости и мелочности, отсутствие страха, присутствие щедрости и простирающееся чувство благодарности. Креативность. Соединённость. Корректность. Вот чистое состояние человеческого существа, принадлежащее ему по праву. Ты должен умереть для плоти и родиться для духа. Жизненная энергия, прежде расточительно расходовавшаяся эго, сможет тогда развернуться к высшим целям и потенциалам жизни в великолепном парке развлечений дуальности.
***
Мы оба заснули в креслах. Когда я проснулся, костёр превратился в покрытые пеплом угли, и первый отсвет нового дня только начинал разогревать воздух. Я пошёл к воде, чтобы размяться и написать своё имя на песке, а когда вернулся, Кертис уже не спал и наблюдал, как первые лучи солнца пробивались над Атлантическим океаном. Я достал яблоки, виноград, груши, сухофрукты и воду в бутылках из холодильника и поставил между нами. Мы ели и смотрели на восход.

14. Нет другой жизни.

11-я глава из «Загадочного незнакомца» Марка Твена.

Знаки сновидения есть повсюду –
ты должен был заметить их раньше.


– Марк Твен –

Почти целый год Сатана постоянно навещал меня, но потом стал приходить реже, и в конце долгое время вообще не появлялся. Это всегда нагоняло на меня одиночество и меланхолию. Я чувствовал, что он теряет интерес к нашему маленькому миру и мог в любое время совсем прекратить свои визиты. Когда однажды он всё же явился, я был переполнен счастьем, но лишь ненадолго. Он пришёл, чтобы попрощаться, сказал он мне, в последний раз. У него были дела и обязательства в других уголках вселенной, сказал он, и он будет занят дольше, чем я могу ожидать его возвращения.
– Ты уходишь и больше никогда не вернёшься?
– Да, – сказал он. – Мы дружили долгое время, и это было приятно – приятно для нас обоих, но теперь я должен идти, и мы больше никогда не увидимся.
– Не в этой жизни, Сатана, но в другой? Мы наверняка увидимся в другой жизни?
И тогда, спокойно и торжественно, он произнёс странные слова:
– Нет другой жизни.
Едва заметная волна хлынула от его души к моей, неся с собой слабое и неясное, но благословенное и полное надежды чувство, что невероятные слова могли, и даже должны, быть правдой.
– Разве ты никогда не думал об этом, Теодор?
– Нет. Как я мог? Но если бы это было правдой…
– Это правда.
Волна благодарности поднялась в моей груди, но сомнение прервало её, прежде чем она смогла найти выражение в словах, и я сказал:
– Но… но… мы же видели ту будущую жизнь, видели её во всей реальности, и …
– То было видение – у него нет реальности.
Я еле дышал, борясь с великой надеждой.
– Видение? … ви…
– Сама жизнь это всего лишь видение, сон.
Это был шок. Боже! Эта мысль тысячу раз приходила ко мне в раздумьях!
– Ничего не существует, всё это сон. Бог, человек, мир, солнце, луна, множество звёзд – сон, всё сон, они не существуют. Ничего нет, кроме пустого пространства – и тебя!
– Меня!
– И ты это не ты – у тебя нет тела, нет крови, нет костей, ты всего лишь мысль. И меня тоже нет, я – всего лишь сон, твой сон, создание твоего воображения. В тот момент, когда ты это осознаешь, ты выкинешь меня из своих видений и я растворюсь в пустоте, из которой ты сотворил меня…
Я уже погибаю, ухожу, умираю. Через мгновенье ты останешься один в безбрежном космосе, и будешь скитаться по его бескрайнему одиночеству без друзей и товарищей вечно – поскольку станешь мыслью, единственно существующей, по своей природе неугасимой, неуничтожимой. Но я, твой бедный слуга, раскрыл тебя тебе самому и освободил тебя. Смотри другие сны, лучшие!
Странно! что ты не подозревал об этом годами ¬– веками, эпохами, эонами! – что ты существовал, в одиночестве, во веки вечные. Правда, странно, что тебе даже в голову не приходило, что твоя вселенная и всё её содержимое являлось лишь сном, видением, фикцией! Странно, потому что они так откровенно и истерично безумны, как все сны: Бог, который мог создать хороших детей так же легко, как плохих, предпочтя, однако, плохих; который мог бы сделать каждого из них счастливым, но никогда не сделал ни одного; который заставил их ценить свои горькие жизни, скупо сделав их короткими; который наделил ангелов вечным незаслуженным счастьем, и потребовал от других своих детей заслуживать его; который наделил своих ангелов безболезненными жизнями, но проклял других своих детей горькими страданиями и болезнями ума и тела; который изрекает о справедливости и придумал ад, изрекает о милосердии и придумал ад, изрекает о золотых правилах, прощении, помноженном семьдесят раз на семь, и придумал ад; который изрекает о морали для других людей, но сам не аморален; который хмурится на преступления, сам совершая их все; который создал человека без его просьбы, и пытается свалить всю ответственность за его действия на самого человека, вместо того, чтобы честно принять её на себя; и наконец, с совершенно божественной тупостью, побуждает этого бедного, поруганного раба почитать себя!..
Теперь ты понимаешь, что всё это невозможно, кроме как во сне. Ты понимаешь, что всё это чистое и пустое безумие, глупые создания воображения, которое не осознаёт своих причуд – словом, сон, и ты его создатель. Знаки сновидения есть повсюду – ты должен был заметить их раньше.
Всё это правда, что я открыл тебе, нет ни Бога, ни вселенной, ни человечества, ни жизни на земле, ни рая, ни ада. Всё это сон – нелепый и глупый сон. Нет ничего, кроме тебя. И ты это всего лишь мысль – блуждающая, бесполезная, бездомная, одиноко странствующая мысль посреди пустой вечности!
Он исчез, и оставил меня в испуге, поскольку я знал, знал точно, что всё, что он сказал – правда.

15. Архетип Прорыва.

Это великий, ужасный, богоподобный человек, капитан Ахаб. Он много не говорит, но, когда он начинает говорить, тебе лучше слушать. Смотри, я предостерегаю тебя, Ахаб выше общепринятого; Ахаб был в колледжах, а так же среди каннибалов, он привык к более глубоким чудесам, чем сам океан, он вонзал своё огненное копьё в более могучих, более ужасных врагов, чем киты.

– Герман Мелвилл, «Моби Дик» –

Ахаб это изысканное и уникальное создание. Ни один персонаж в литературе, философии или религии не удовлетворяет, даже приблизительно, описанию неизвестного архетипа. Ахаб не только удовлетворяет ему, но определяет его.
Это архетип, потому что это универсальная роль в человеческой драме, выходящая за пределы места, времени и культуры, общая и доступная для всех. Это неизвестный архетип, потому что пробуждённое состояние это неоткрытый край, о котором никто даже не подозревает. Это конечный архетип, потому что он последний – он прорывает границы, внутри которых происходит драматическое действие всех архетипов.
Поэтому, это Архетип Прорыва.
Архетип Прорыва неизвестен, и таковым останется. Очень немногие способны понять его концептуально, и ещё меньше поймут его напрямую, сыграв эту роль. И из тех, кто понимает его напрямую, почти никто не будет задумываться или говорить об этом.
Капитана Ахаба можно определить, как мы увидим, так как Мелвилл точно знал, что он делал, когда создавал Ахаба. Мэри попросила меня составить список причин, по которым я убеждён, что капитан Ахаб с самого начала задумывался как неизвестный архетип. Она так же попросила составить список характерных черт этого архетипа, которые упущены в капитане Ахабе. Я принёс ей свои записи, и мы вместе работали над ними несколько вечеров. Её глубокое знание «Моби Дика» в сочетании со знакомством с моей первой книгой позволило ей понять архетип концептуально, и она смогла определить общие черты Ахаба и Архетипа и привести примеры в пользу этого и против. Но даже тогда окончательная идея об Ахабе и «Архетипе» всё ещё не установилось в моей голове. Я не обсуждал её с Мэри, и не включил в этот список.
Среди самых значительных особенностей Ахаба, рассматривая Архетип Прорыва, это его глубинные и таинственные отношения с огнём. Огонь составляет основу как Архетипа, так и Ахаба. Мелвилл отмечает это много раз многими способами, начиная с появления Ахаба:
Он выглядел как человек, сошедший с пожарища, когда бушующий огонь лишь опалил его члены, не поглотив их и не отняв ни единой частички от их сбитой возрастом крепости.
Ахаб отмечен от головы и лица до шеи (до пят, намекает Мелвилл) шрамом, похожим на клеймо, который напоминает перпендикулярный шов от удара молнии на большом дереве. Нам дают повод подозревать, что настоящее состояние Ахаба началось не в тот момент, когда кит откусил ему ногу, но за какое-то время до этого, когда он был связан с почитателями и таинствами огня. В одной из самых великолепных сцен в книге мачты корабля вспыхивают как свечи с ударом молнии, а Ахаб размахивая горящим гарпуном как факелом, произносит речь о своём полном неповиновении, после которой с горящим гарпуном в руке он обращается к своей бьющейся в панике команде:
Оцепенев от его вида, и сжавшись ещё больше от огненного копья в его руке, люди отпрянули в испуге, и Ахаб снова заговорил:
«Вот теперь вы знаете, на какой частоте бьётся это сердце. Смотрите сюда: вот так я потушу последний страх!» – и он одним выдохом задул пламя.

***
«Моби Дик», рассмотренный верно, это очень простая история: Человек, Океан и Кит это Эго, Вселенная и Иллюзия. Огонь это отрицание. Всё остальное это всё остальное. Ахаб в одиночестве командует своим кораблём в океане бесконечности и пускается в смертельную погоню, чтобы завоевать свою свободу. Вооружённый чистым намерением и оружием, «закалённым кровью, закалённым молнией», Ахаб приносит всё своё существо в жертву этой единственной цели. Белый кит это дракон Ахаба, его настоящий уровень неведения. Не имеет значения, что олицетворяет собой дракон, только что он существует. Коль скоро существует дракон, существует Ахаб, и коль скоро существует Ахаб, охота продолжается.

Следующие пункты верны как для Ахаба, так и для индивидуума, сделавшего Первый Шаг и шагающего по пути к пробуждению – Архетипа Прорыва:

• Ахаб обладает чистотой намерения – мономанией.

• Ахаб действует, но не размышляет о плодах своих действий.

• Ахаб властен, независим и своенравен.

• Ахаб аморален.

• Ахаб утерял значительную, незаменимую часть себя.

• Ахаб знает, что одинок. Он говорит:
«Ахаб стоит одинокий среди миллионов людей земли, и нет рядом ни бога, ни человека!»

• Ахаб подвергся радикальной трансформации.
Ахаб и боль лежали вместе вытянувшись в одном гамаке, когда корабль огибал в середине зимы тот ужасный, стонущий Мыс Патагонии; а потом его растерзанное тело и глубоко раненая душа, истекая кровью, перемешались друг с другом и свели его с ума.

• Как оказывается, объектом охоты Ахаба является не кит. Кит лишь стоит на пути:
«И если можешь, рвись сквозь эту маску! Как может узник выйти на свободу, если не прорвавшись сквозь стену? Для меня белый кит эта стена, угнетающая меня. Порой мне кажется, что за ней ничего нет. Но это не так важно.»
А дальше будь что будет, вот что говорит Ахаб. Вот под какими знамёнами он плывёт. Это действительно не имеет отношения к киту. Поэтому так и не пришли к единому мнению, что олицетворяет собой кит и его белизна. Эта охота ведёт нас за пределы самых дальних познанных нами областей, где написано «Здесь водятся драконы!». Белый кит каждого человека это то, что мешает ему продвигаться в этом направлении.

• Ахаб – гипер-Прометей в своём неповиновении. Украсть огонь у богов это мелкое воровство по сравнению с тем, чтобы украсть иллюзию у Майи.
«Хоть я ослепну – пойду на ощупь. Хоть сгорю – стану прахом. Отдай почтение этим бедным глазам и закрывающим их рукам. Я не отдам. Молния пробила мне череп, мои глаза болят и болят, весь мой избитый мозг кажется обезглавленным и катится где-то по оглушенной земле… За тобой есть что-то неявное, твой чистый дух, для которого вся твоя вечность лишь миг, всё твоё творчество механично. Через тебя, через твоё пылающее эго, мои опалённые глаза неясно это видят.»

• Ахаба ведёт, но не тащит, какая-то сила. Он не действует из желания. Его не прельщают соблазны каких-то улучшений эго или мира. Он не мотивируется альтруизмом или эгоцентризмом.

• Ахаба ничто не может отвратить от его цели:
«Отвернуть меня? Путь к моей ясной цели выложен железными рельсами, по которым предназначено бежать моей душе. Через глубочайшие ущелья, через ободранные сердца гор, под руслами горных потоков я безошибочно мчусь! Нет препятствий, нет поворотов на этом железном пути!»

• А также он сам не может уклониться от неё:
«В этом деле непреложный закон. Он был отрепетирован тобой и мной миллион лет до того, как волновалось это море. Глупец! Я лейтенант Судьбы, я действую по приказанию.»
Ахаб накрепко привязан к переду локомотива, несущегося навстречу неминуемому столкновению. Он – сила природы, приливная волна, начавшаяся как незначительное морское событие, и разросшееся до такой величины, что может стирать города с лица земли. «Ничего личного, – говорит волна, – это непреложный закон». И так оно и есть.
«Все ваши клятвы охотиться за Белым Китом также обязательны, как и мои; и сердце, и душа, и тело, и лёгкие, и жизнь – связан старый Ахаб.»

• Здесь пять важнейших сторон Архетипа Прорыва озвучены Ахабом в пространстве пяти предложений:
«Я ударю солнце, если оно оскорбит меня. Ведь если солнце может так поступать, значит и я могу, так как здесь ведётся честная игра, ревность господствует над всем творением. Но даже эта честная игра, друг мой, не является моим мастером. Кто выше меня? У истины нет границ.»
Первое предложение заслуживает отдельной главы.
«Я ударил бы солнце, если бы оно оскорбило меня».
«Я буду сражаться с любым, кто станет на моём пути, – говорит в действительности Ахаб. – Я иду вперёд, и кто бы не встал на моём пути, будет моим врагом, и я, не сдерживаясь, брошусь на него.»
Эта битва за абсолют, и поскольку цель всегда идёт впереди, то всё, что стоит на пути, всегда становится тем, против чего ведётся битва. Целью не является выживание, или счастье, или долгое благоденствие. Цель только одна и она всегда одна и та же: Дальше.
Вторая выраженная здесь идея – здесь всегда идёт честная игра – это чёткое наблюдение: что лежит в самом сердце способности человека подняться и вступить в битву. Ревность, которая господствует над всеми созданиями, можно истолковать как равновесие противоположностей, как в символе инь-ян, и тот факт, что Ахаб понимает, что любое задание, предстающее перед нами, нам по силам, демонстрирует его глубокое понимание правила, которое применимо ко всем, но о котором не многие знают: Вселенная всегда играет честно. Если мы должны, мы сможем.
Третье:
«Но даже эта честная игра, друг мой, не является моим мастером».
Честная игра это баланс противоположностей, причинность, действие и реакция, дуальная вселенная. Ахаб, в сущности, заявляет, что он ухватил недвойственность.
Четвёртый важный пункт, который можно вынести из этого отрывка, выражен в следующих словах:
«Кто выше меня?»
Это может прозвучать как мания величия, но в Ахабе говорит не эго. Этот человек провозглашает свою полновластность, которая прочно сидит в сердце и уме Архетипа. Любой, кто окажется выше, будет попросту представлять ещё одно препятствие прогрессу.
И пятое озарение стоит всех остальных в этом отрывке:
«У истины нет границ».
Это совершенное высказывание является бриллиантовым сердцем как капитана Ахаба, так и всего «Моби Дика». Это один из тех золотых ключей, как «не-два» или «тат твам аси», раскрывающих всю тайну. Если истина не имеет границ, то все границы ложны. Тот, кто решил прорваться сквозь все границы, должен в конце концов дойти до истины. Отсюда – дальше.

• Ахаб осознаёт своё безумие. Он знает, что оно обязательно для его дела:
«В этой погоне моя болезнь становится моим самым желанным здоровьем».

• Ахаб видит своё безумие, как форму здравомыслия. Он находит странным, что другие, находясь, казалось бы, в тех же обстоятельствах, не реагируют так же. Когда бывалый кузнец говорит: «Меня уже ничто не обжигает, не так-то легко оставить шрам на мне», Ахаб ему отвечает:
«Твой иссохшийся голос звучит для меня слишком спокойно, до боли здраво. Сам не будучи в раю, я не терплю иного несчастья в других, кто не безумен. Ты должен был сойти с ума, кузнец, почему ты не сошёл с ума? Как можешь ты терпеть, не сойдя с ума? Неужели небеса так ненавидят тебя, что ты не можешь сойти с ума

• Ахаб знает истину своего бытия:
«Ни белый кит, ни человек, ни дьявол не могут сделать столько, сколько потрёпанный старый Ахаб в своём истинном и недосягаемом существе.»

Сравнивая с Бхагавад-Гитой:
«Говорю тебе, оружие не достанет Жизни,
Огонь не сожжёт, вода не поглотит,
Сухой ветер не иссушит.
Непостижимое, неуязвимоеое, неприступное, невредимое,
нетронутое, бессмертное, вездесущее, устойчивое, уверенное,
невидимое, невыразимое словами
и неохватное мыслью, всегда всё в себе,
Так провозглашает Душа!
»

И «Дао Де Дзин»:
«Тот, кто знает, как жить, может ходить в дальние страны,
не боясь носорогов и тигров.
Он не будет ранен в битве,
Потому что носорог не найдёт в нём места
куда воткнуть свой рог,
тигр – места, куда вонзить свои клыки,
и оружие – места, куда ранить.
Почему так?
Потому что в нём нет входа для смерти»
.

• Капитан Ахаб использует необычные виды знания. Он расправляется с общепринятыми методами навигации в угоду высшим, более интуитивным методам:
«Будь проклят ты, квадрант! – разбивая его о палубу, – никогда больше я не буду править свой путь по земле тобой!»
Ахаб утверждает, что он никогда не думает, только чувствует. Его «зловещая тень» Федалла, помимо прочего, является оракулом, и служит Ахабу нетрадиционным источником знаний.

• Ахаб никогда не считается с ценой. Ничто истинное нельзя уничтожить, ничто ложное не выживет. Поиски Ахаба потопят его корабль, разорив его владельцев, убьют его команду и двух мальчиков, оставив его жену вдовой и сына сиротой, и уничтожат Ахаба. Дело не в том, что он не осознаёт эту цену, но в том, что он знает: она не имеет отношения к делу, не стоит внимания.

• Ахаб как игрок, так и зритель. Он подвергается процессу, в равной степени наблюдая его. Он часто говорит сам с собой, обращая внимание, что он в состоянии наблюдателя:
«На что я отважился, я желал; и чего я желал, я сделаю! Они думают, что я сошёл с ума – Старбок так думает, но я одержим, я обезумевшее безумие! И это неистовое безумие должно быть спокойствием, чтобы постичь себя!»

• Капитан Ахаб действует из совершенной уверенности. Он может стать источником ужасного конфликта, но сам он конфликтом не затронут. Хотя он состоит, как и все, из двух аспектов – «живого принципа» и «характеризующего ума», хотя порой одно следует за другим, и хотя порой Ахаб горюет по своей утраченной человечности, факт остаётся фактом: он непреклонен в своей цели.

• Даже сам Ахаб не может точно определить, выбрал ли он свою судьбу, или судьба выбрала его:
«Ахаб это Ахаб? Я ли это, или Бог, кто поднимает эту руку? Если великое солнце двигается не само, но как мальчик на побегушках в небе, и если ни единая звезда не может повернуться, не подвергшись воздействию какой-то невидимой силы, как может это маленькое сердце биться, этот маленький ум думать мысли, если не Бог делает это мышление, эту жизнь, но не я.»

• У Ахаба отсутствует «низшая, благостная энергия». Все нормальные удовольствия жизни утеряны для него. Он находится в парке развлечений, или, как он говорит, в раю, которым он не может наслаждаться:
«О! было время, когда восход пришпоривал меня, а закат убаюкивал. Больше этого нет. Этот прекрасный свет светит не мне, вся красота для меня мучительна, ведь я не могу насладиться ей. Одарённый высшим восприятием, я лишился низшей, благостной энергии, я проклят, самым искусным и злым образом, проклят посреди рая!»

• Капитан Ахаб кажется сумасшедшим. Наблюдатели – как команда Ахаба, так и читатели Мелвилла – полагают, что Ахаб, выбрав свой курс, мог его изменить, и поскольку он этого не сделал, он безумен. Совершенно верно. Нет способа интерпретировать капитана Ахаба как здравомыслящего человека, кроме как в контексте Архетипа Прорыва.

• Ахаб абсолютен. Он ни за что не держится. У него нет плана «Б», нет вторичных соображений или стремлений. Вся сила и власть его существа брошена на выполнение единственного стремления. Он не признаёт никакого будущего после Моби Дика.

• Ахаб всё ещё человек, он всё ещё в этой парадигме. Он проявляет искреннюю сердечную ностальгию по тому, что он утратил, по той цене, которую он заплатил. Он в пути, но ещё не ушёл.

• Ахаб одержим. Его ведёт непостижимая судьба, далеко за пределами человеческих границ:
«Что это? Что за безымянная, загадочная, неземная вещь? Какой вероломный, сокрытый господин и мастер, какой жестокий, безжалостный властелин командует мной, так что против всех естественных пристрастий и желаний я давлю, тесню, зажимаю себя всё время? Он отчаянно заставляет меня быть готовым делать то, что подобает моему природному нраву, как я никогда не осмелился бы поступить.»

• У Ахаба нет сожалений и опасений. Он может чувствовать себя переполненным и одержимым, и может иметь ностальгические желания, но он никогда не выражает желания, чтобы его ситуация изменилась.

• Ахаб не может отказаться. Согласно внешнему впечатлению он мог отвернуть от судьбы, навстречу которой он направлялся со своей командой, так же легко, как кивок головы, но внутренняя реальность совершенно иная.

• Ахаб открывает свою роль по мере того, как играет её. Мы видим это, когда он швыряет квадрант, инструмент низшего, научного знания, в пользу высших методов. Мы это видим также, когда он понимает, что курение больше не приносит ему удовольствия. Сначала приходит осознание:
«О, моя трубка! Тяжело тебе пришлось со мной, если пропало всё твоё очарование!»
Потом вывод:
«Какое мне дело до этой трубки? Эта штука предназначена для безмятежности, посылать мягкие светлые клубы дыма сквозь мягкие светлые волосы, а не сквозь рваные железно-серые лохмы, как у меня. Больше не буду курить…» – и он швырнул горящую трубку в море.

• Ахаб обманщик. Он честен внутри, не снаружи. Он предоставляет фальшивое лицо
миру, чтобы выполнить своё задание:
Теперь Ахаб в своём сердце чувствовал проблеск этого, а именно: «мои средства нормальны, мой мотив и моя цель безумны». Однако, не имея власти убить, изменить или избежать этого факта, он, более того, осознавал, что для людей он долгое время лицемерил, в некотором роде, не беспокоил их.

• Но его обман направлен только наружу. Он не обманывает себя:
Но лишь он сам мог осознать своё лицемерие, и оно не определяло его волю.

• Ахаб уже сбросил бόльшую часть себя. Он устремлён только на охоту, его эго ободрано до костей. Он больше не тратит свои силы на проецирование внешнего я. В свои более нормальные времена он должно быть очень хорошо осознавал, преподнося себя как набожного, честного, благородного, надёжного человека, достойного капитана, достойного мужа. Теперь же все эти соображения, за исключением необходимых для его планов, забыты. Он больше не поддерживает религиозную, национальную, общественную, профессиональную или семейную идентификацию. Он больше не обременяет себя необходимостью исполнять свою роль.

• «Будь что будет,» – говорит Ахаб. Он покоряется судьбе. Он знает, это не в его руках, как показано в сцене, где он расстаётся с недавним другом Пипом, зная, что смерть близка для них обоих:
«Верный ты друг, парень, как окружность верна своему центру. Поэтому благослови тебя господь, и если уж на то пошло – спаси тебя господь, и будь, что будет.»

• Ахаб – чистый непримиримый нигилист. Он создаёт орудие, гарпун, который будет «спаян как клеем из расплавленных костей убийц». Он закаляет своё оружие не в воде, но в крови.
«Я крещу тебя не именем всевышнего, но именем дьявола!» – исступлённо взвыл Ахаб, и погрузил дьявольский металл в кровь для крещения.
Что это значит? Ахаб поклоняется дьяволу? Таким нигилизм может показаться для многих, но для Ахаба подобное замечание было бы бессмысленным. Ахаб куёт не инструмент для созидания или сосуд для хранения, он куёт оружие для уничтожения. Он нигилист, он стремится добраться до реальности путём уничтожения нереального.
Если понимать правильно, это и есть то, что Мелвилл создал в «Моби Дике» – оружие для уничтожения. Он сказал своему другу Натаниелю Хоторну, которому был посвящён «Моби Дик», что эта строка – «Я крещу тебя не именем всевышнего, но именем дьявола!» – является девизом его книги.
***
Последним качеством общим для Ахаба и Архетипа является то, что они остаются в неизвестности. Пребывая на окраине парадигмы, они эффективно скрыты в размытых краях воспринимающей возможности наблюдателя. И эта пелена позволяет Ахабу, стоя перед своей командой, оставлять её в неведении о том, кто он есть на самом деле; она позволяет «Моби Дику», лёжа открытым перед читателем, оставлять его в неведении, что он есть на самом деле. Наблюдатель, не знающий о конечности своей собственной реальности, должен сказать, что Ахаб это великий персонаж, но, в конечном итоге, безумный. Он должен сказать, что «Моби Дик» это великая книга, но в конечном итоге, непостижимая. Он должен сказать, что Архетип интересен в теории, но не имеет практической ценности, потому что нельзя вырваться из реальности. Куда ты пойдёшь?
Критики часто указывают на пороки Ахаба, которые привели его к гибели, чтобы поддержать свою теорию о том, что он, в аристотелевском смысле, трагический герой, но именно такие ошибки происходят, когда мы по не знанию переводим из другой парадигмы в свою. Вот почему «Моби Дик» не поддаётся ни на какие интерпретации. Он о путешествии туда, о существовании чего мы даже не подозреваем.
Капитан Ахаб не трагический герой. Он не проявляет пороков и не переживает гибели. Он устремлён по единственному пути с момента нашей первой встречи с ним до его последней схватки с белым китом. Он – гарпун, безошибочно устремлённый к своей цели. Он ни при каких условиях не изменит курса, и его ни в коем случае не постигнет неудача в достижении цели.
Различий между капитаном Ахабом и индивидуумом, который сделал Первый Шаг и запущен по траектории пробуждения, немного. Я заметил только одно упущение, достойное упоминания: бурный восторг.
Безумная радость.
Абсолютное, неистовое счастье.
Беспредельное ликование.
В различные моменты Ахаб предстаёт перед нами в ярости, в безумии, в ясном уме, в мучениях, с разбитым сердцем, самоанализирующим, но никогда излучающим торжество, каким он почти наверняка должен быть. У него были все причины, чтобы встать на носу «Пекода» с раскинутыми широко руками, как Джек Доусон из «Титаника», и прокричать «Я король мира!». Но что для Джека Доусона было игрой, для Ахаба было бы реальностью. Для Ахаба вся неопределённость, страх, сомнения, заурядность, мелочность, борьба, двусмысленность и мириады других цепей, связывающих нас, тянущих нас вниз, оборваны. Его судьба известна, его успех неминуем. Он несётся с умопомрачительной скоростью к совершенной свободе. Он это знает, и он должен быть невыразимо счастлив от этого.

Перевод Павла Шуклина.

10 комментариев

Masha777
Джед переводит молодого негра во «взрослый» разряд, ведёт разговор о зрелости, открывает для читателя неизвестного Марка Твена, рассматривает «Моби Дика» как оружие уничтожения и говорит о безумии капитана Ахаба, как о варианте здравомыслия для целей освобождения.
moksha
Ура! Новая глава!)
moksha
Глава жесть. Одна из лучших.
Metamax
Вообще бомба! Если после такого ничего не сдвинется, то я вообще не знаю уже :)
Felix
О пути Ахаба я как то написал.

Я долго плыл, сгорали города,
Ветшал корабль и вороны года
Кружили с каждой милей все чернее.
Порвались паруса, погнулись реи,
Команда разбежалась по портам,
И скоро я уже останусь сам.

Я стал хитер как одинокий кит,
Узнал я то о чем волна молчит,
Смотрел на звезды как в глаза врагов,
Срывал Изиды царственный покров.
Испепелив всю душу до углей,
Познал глубины северных морей.

Я как клинок холодного огня,
И скоро глубина возьмет меня.
Я бросил дом в погоне за мечтой
Я думал зряч, а вышло что слепой.
И пену пропуская сквозь ладонь,
Хрипел и бился как упавший конь.

Но я поднялся, небо плыло в море,
Его я обнял и с волною споря,
Поплыл на встречу с брошенной землей.
Но тот кто плыл, тот был уже не мной.
Без корабля, без знания, без сил,
Он бросил все и просто в ночь уплыл.

Как море в штиль спокоен и упруг,
Он был в аду и завершил свой круг.
Дойдя до дна распластанной звездой,
Утратил путь и выжег облик свой.
Теперь его черты несет прибой,
Встречай земля, вернулись мы домой.
Masha777
Феликс, один в один!
0leg
11-я глава из «Загадочного незнакомца» Марка Твена.
В русском переводе «ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ»
0leg
который изрекает о морали для других людей, но сам не аморален
лишнее «не»
Nau
Сильная глава!
Спасибо!