ошибок не существует
твердо решила цапля
лягушки в шоке

У лживой тайны нет секрета,
Нельзя искусственно страдать.
Нет, просто так не стать поэтом.
Нет, просто так никем не стать…
Кто нас рассудит, Боже правый,
Чего ты медлишь, что ты ждешь,
Когда кричат безумцы: «Браво!» —
Чтоб спели им вторично ложь.
И есть ли истина в рожденьи,
А может, это опыт твой,
Зачем же просим мы прощенья,
Встав на колени пред Тобой?
И, может, скоро свод Твой рухнет,
За всё расплатой станет тьма,
Свеча последняя потухнет,
Наступит вечная зима.
Уйми печальные…

Я видел на коре лицо пророка.
Сверкнула молния. И началась гроза,
Сквозь дождь смотрели на меня глаза,
И тарахтела наверху сорока.

Вдруг занавес ветвей лицо его закрыл,
Горячим лбом я дерева коснулся,
И он шептал мне: «Думаешь, ты жил?
Ты просто плохо спал и, наконец, проснулся».

Я строю мысленно мосты,
Их измерения просты.
Я строю их из пустоты,
Чтобы туда идти, где ты.
Мостами землю перекрыв,
Я так тебя и не нашел.
Открыл глаза, а там обрыв,
Мой путь закончен, я пришел

Есть у крота секрет,
Известный лишь ему,
Он вечно ищет свет,
Предпочитая тьму.

Надо просто…
… долго долго долго идти:)))

В: Значит, важно само исследование?

Уэйн: Абсолютно. Но даже когда вам приходит ответ и вы говорите: «Ага, я ведь действительно не автор своих действий, мое исследование открыло мне, что я не существую», – Живое Учение говорит, что это знание, которое у вас теперь есть, ограниченно, поскольку оценено как знание.

Оно было содрано с Понимания и стало отображением. Как отображение это – препятствие, поскольку, когда вы что-то узнаете, исследование прекращается. Такое знание – утешительный приз для побежденного, который уполномочивает вас давать сатсанги, писать заумные комментарии и разглагольствовать в форумах о том, что истинно.

В этом Живом Учении мы указываем на нечто гораздо более глубокое, что обнаруживается в трансцендентном Осознавании, которое могут отражать такие высказывания. У вас может возникнуть прозрение, но в тот момент, когда это прозрение преобразуется в событие или знание, вы отходите от самого прозрения.

извинения оппонентов
не всегда приятны
Пиррова победа

М: «Я Есть» начинается тогда, когда я получаю этот звоночек, что «Я Есть». И когда я получаю информацию «Я Есть» — это состояние Ганеши.

П: Почему Ганеша приравнивается с первозданным звуком пранавы, «Ом»?

М: Потому что Ганеша представляет собой знание Праны, дыхания жизни. Из пранавы, продукта Праны, развивается звучание языка, проходя четыре этапа — пара, пашьянти, мадхьяма и вайкхари. Пара — тончайший из них, источник, тогда как вайкхари — грубейший, это непосредственно звучание речи, выходящее изо рта. Состояние до этапа пара — это «любовь быть», ощущение любви, которое даёт рождение всем действиям. Это Ганеша.

Зря у нас не любят «америкосов». Это великий народ. Чтоб понять, нужно их читать. Смотреть тоже можно, но читать — лучше. Хорошую, сильную прозу. Настоящий американский текст — хоть и в русском переводе. На днях Раф сделал мне подарок: кинул ссылку вот на этот текст:

magreb.org/2017/03/youonlylivetwice/

У меня случился эстетический кайф. Какая проза! Наши так не умеют. Что-то не так у наших, когда они водят пером. Как-то оно неправильно скользит — и слишком часто соскальзывает куда-то. Я прочитал — и понял все про Кастанеду. Это — новый Хемингуэй. Нагваль и море. Шикарно выписанная Песнь о Свободе. Даром, что в 10 томах, старый Хэм тоже сочинил до х«я. Они любят Свободу, вот в чем дело. Какую-то свою, местную — здоровенную мускулистую бабу с факелом. И любят самозабвенно. Наша, родная Свобода — она все о том, как сбежать от внутреннего мента. Потому и беглец у нас такой, родной до жути — утонченный и затурканный. Веками его туркали со всех сторон — и зародили в душе собственного своего переносного и компактного „турка“. И бежит от него русский человек без конца и краю в какую-то молочно-кисельную даль с пряничными домиками посеред чистого поля, а потом еще дальше — в эдакую туманную и седую, как то утро в песне, Бесконечность — и все убежать не может, и мается…

А америкос не такой. Его мечта — победить большую-пребольшую рыбину, Левиафана. И чтоб волны в девять баллов херачили в борт утлой лодчонки, и чтоб смерть ухмылялась в ореоле соленой пены. Такая вот национальная мечта, моряк в седле, Джек Лондон, ковбойский эгрегор. Дон Хуан — Великая Американска Мечта. В самом лучшем своем, святом, священном смысле. Русский герой, Вася Пупкин, — он что? Разорвать рубаху да грудьми на амбразуру. Чтоб и врага укокошить да мента своего заодно. А после — в рай богородицын, чтоб слезами солеными отпоила да воскресила Божья Мать. Дон Хуан не хочет в рай. Он хоче убить самую большую американскую Рыбу — Смерть, скажем. Или Бога. Покинуть человеческое. Потому и
Читать дальше →