Созвучно с «Исповедью» Льва Толстова:
Это было написано мною три года тому назад. Теперь, пересматривая эту
печатаемую часть и возвращаясь к тому ходу мысли и к тем чувствам, которые
были во мне, когда я переживал её, я на днях увидал сон. Сон этот выразил
для меня в сжатом образе всё то, что я пережил и описал, и потому думаю, что
и для тех, которые поняли меня, описание этого сна освежит, уяснит и соберёт
в одно всё то, что так длинно рассказано на этих страницах. Вот этот сон:
Вижу я, что лежу на постели. И мне ни хорошо, ни дурно, я лежу на спине. Но
я начинаю думать о том, хорошо ли мне лежать; и что-то, мне кажется, неловко
ногам: коротко ли, неровно ли, но неловко что-то; я пошевеливаю ногами и
вместе с тем начинаю обдумывать, как и на чём я лежу, чего мне до тех пор не
приходило в голову. И наблюдая свою постель, я вижу, что лежу на плетёных
верёвочных помочах, прикреплённых к бочинам кровати. Ступни мои лежат на
одной такой помочи, голени — на другой, ногам неловко. Я почему-то знаю,
что помочи эти можно передвигать. И движением ног отталкиваю крайнюю помочу
под ногами. Мне кажется, что так будет покойнее. Но я оттолкнул её слишком
далеко, хочу захватить её ногами, но с этим движеньем выскальзывает из-под
голеней и другая помоча, и ноги мои свешиваются. Я делаю движение всем
телом, чтобы справиться, вполне уверенный, что я сейчас устроюсь; но с этим
движением выскальзывают и перемещаются подо мной ещё и другие помочи, и я
вижу, что дело совсем портится: весь низ моего тела спускается и висит, ноги
не достают до земли. Я держусь только верхом спины, и мне становится не
только неловко, но отчего-то жутко. — Тут только я спрашиваю себя то, чего
прежде мне и не приходило в голову. Я спрашиваю себя: где я и на чём я лежу?
И начинаю оглядываться и прежде всего гляжу вниз, туда, куда свисло моё
тело, и куда, я чувствую, что должен упасть сейчас. Я гляжу вниз и не верю
своим глазам. Не то что я на высоте, подобной высоте высочайшей башни или
горы, а я на такой высоте, какую я не мог никогда вообразить себе.
Я не могу даже разобрать — вижу ли я что-нибудь там, внизу, в той
бездонной пропасти, над которой я вишу и куда меня тянет. Сердце сжимается,
и я испытываю ужас. Смотреть туда ужасно. Если я буду смотреть туда, я
чувствую, что я сейчас соскользну с последних помочей и погибну. Я не
смотрю, но не смотреть ещё хуже, потому что я думаю о том, что будет со мной
сейчас, когда я сорвусь с последних помочей. И я чувствую, что от ужаса я
теряю последнюю державу и медленно скольжу по спине ниже и ниже. Ещё
мгновенье, и я оторвусь. И тогда приходит мне мысль: не может это быть
правда. Это сон. Проснись. Я пытаюсь проснуться и не могу. Что же делать,
что же делать? — спрашиваю я себя и взглядываю вверх. Вверху тоже бездна. Я
смотрю в эту бездну нёба и стараюсь забыть о бездне внизу, и, действительно,
я забываю. Бесконечность внизу отталкивает и ужасает меня; бесконечность
вверху притягивает и утверждает меня. Я так же вишу на последних, не
выскочивших ещё из-под меня помочах над пропастью; я знаю, что я вишу, но я
смотрю только вверх, и страх мой проходит. Как это бывает во сне, какой-то
голос говорит: «Заметь это, это оно!» и я гляжу всё дальше и дальше в
бесконечность вверху и чувствую, что я успокаиваюсь, помню всё, что было, и
вспоминаю, как это всё случилось: как я шевелил ногами, как я повис, как я
ужаснулся и как спасся от ужаса тем, что стал глядеть вверх. И я спрашиваю
себя: ну, а теперь что же, я вишу всё так же? И я не столько оглядываюсь,
сколько всем телом своим испытываю ту точку опоры, на которой я держусь. И
вижу, что я уж не вишу и не падаю, а держусь крепко. Я спрашиваю себя, как я
держусь, ощупываюсь, оглядываюсь и вижу, что подо мной, под серединой моего
тела, одна помоча, и что, глядя вверх, я лежу на ней в самом устойчивом
равновесии, что она одна и держала прежде. И тут, как это бывает во сне, мне
представляется тот механизм, посредством которого я держусь, очень
естественным, понятным и несомненным, несмотря на то, что наяву этот
механизм не имеет никакого смысла. Я во сне даже удивляюсь, как я не понимал
этого раньше. Оказывается, что в головах у меня стоит столб, и твёрдость
этого столба не подлежит никакому сомнению, несмотря на то, что стоять этому
тонкому столбу не на чем. Потом от столба проведена петля как-то очень хитро
и вместе просто, и если лежишь на этой петле серединой тела и смотришь
вверх, то даже и вопроса не может быть о падении. Всё это мне было ясно, и я
был рад и спокоен. И как будто кто-то мне говорит: смотри же, запомни. И я
проснулся. az.lib.ru/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_0440.shtml
Немножко о другом:-)
Недавно общался с знакомым, у которого есть он и есть выбор, не стал спорить, просто сказал ему: «Аннушка масло уже купила, причем не только купила, но и пролила»
− А дьявола тоже нет? − вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.
− И дьявола…
− Не противоречь! − одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.
− Нету никакого дьявола! − растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно, − вот наказание! Перестаньте вы психовать.
Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих выпорхнул воробей.
− Ну, уж это положительно интересно, − трясясь от хохота проговорил профессор, − что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! − он перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после хохота впал в другую крайность − раздражился и крикнул сурово: − Так, стало быть, так-таки и нету?
− Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, − бормотал Берлиоз, опасаясь волновать больного, − вы посидите минуточку здесь с товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города…
такой вот каламбур;-)
Это было написано мною три года тому назад. Теперь, пересматривая эту
печатаемую часть и возвращаясь к тому ходу мысли и к тем чувствам, которые
были во мне, когда я переживал её, я на днях увидал сон. Сон этот выразил
для меня в сжатом образе всё то, что я пережил и описал, и потому думаю, что
и для тех, которые поняли меня, описание этого сна освежит, уяснит и соберёт
в одно всё то, что так длинно рассказано на этих страницах. Вот этот сон:
Вижу я, что лежу на постели. И мне ни хорошо, ни дурно, я лежу на спине. Но
я начинаю думать о том, хорошо ли мне лежать; и что-то, мне кажется, неловко
ногам: коротко ли, неровно ли, но неловко что-то; я пошевеливаю ногами и
вместе с тем начинаю обдумывать, как и на чём я лежу, чего мне до тех пор не
приходило в голову. И наблюдая свою постель, я вижу, что лежу на плетёных
верёвочных помочах, прикреплённых к бочинам кровати. Ступни мои лежат на
одной такой помочи, голени — на другой, ногам неловко. Я почему-то знаю,
что помочи эти можно передвигать. И движением ног отталкиваю крайнюю помочу
под ногами. Мне кажется, что так будет покойнее. Но я оттолкнул её слишком
далеко, хочу захватить её ногами, но с этим движеньем выскальзывает из-под
голеней и другая помоча, и ноги мои свешиваются. Я делаю движение всем
телом, чтобы справиться, вполне уверенный, что я сейчас устроюсь; но с этим
движением выскальзывают и перемещаются подо мной ещё и другие помочи, и я
вижу, что дело совсем портится: весь низ моего тела спускается и висит, ноги
не достают до земли. Я держусь только верхом спины, и мне становится не
только неловко, но отчего-то жутко. — Тут только я спрашиваю себя то, чего
прежде мне и не приходило в голову. Я спрашиваю себя: где я и на чём я лежу?
И начинаю оглядываться и прежде всего гляжу вниз, туда, куда свисло моё
тело, и куда, я чувствую, что должен упасть сейчас. Я гляжу вниз и не верю
своим глазам. Не то что я на высоте, подобной высоте высочайшей башни или
горы, а я на такой высоте, какую я не мог никогда вообразить себе.
Я не могу даже разобрать — вижу ли я что-нибудь там, внизу, в той
бездонной пропасти, над которой я вишу и куда меня тянет. Сердце сжимается,
и я испытываю ужас. Смотреть туда ужасно. Если я буду смотреть туда, я
чувствую, что я сейчас соскользну с последних помочей и погибну. Я не
смотрю, но не смотреть ещё хуже, потому что я думаю о том, что будет со мной
сейчас, когда я сорвусь с последних помочей. И я чувствую, что от ужаса я
теряю последнюю державу и медленно скольжу по спине ниже и ниже. Ещё
мгновенье, и я оторвусь. И тогда приходит мне мысль: не может это быть
правда. Это сон. Проснись. Я пытаюсь проснуться и не могу. Что же делать,
что же делать? — спрашиваю я себя и взглядываю вверх. Вверху тоже бездна. Я
смотрю в эту бездну нёба и стараюсь забыть о бездне внизу, и, действительно,
я забываю. Бесконечность внизу отталкивает и ужасает меня; бесконечность
вверху притягивает и утверждает меня. Я так же вишу на последних, не
выскочивших ещё из-под меня помочах над пропастью; я знаю, что я вишу, но я
смотрю только вверх, и страх мой проходит. Как это бывает во сне, какой-то
голос говорит: «Заметь это, это оно!» и я гляжу всё дальше и дальше в
бесконечность вверху и чувствую, что я успокаиваюсь, помню всё, что было, и
вспоминаю, как это всё случилось: как я шевелил ногами, как я повис, как я
ужаснулся и как спасся от ужаса тем, что стал глядеть вверх. И я спрашиваю
себя: ну, а теперь что же, я вишу всё так же? И я не столько оглядываюсь,
сколько всем телом своим испытываю ту точку опоры, на которой я держусь. И
вижу, что я уж не вишу и не падаю, а держусь крепко. Я спрашиваю себя, как я
держусь, ощупываюсь, оглядываюсь и вижу, что подо мной, под серединой моего
тела, одна помоча, и что, глядя вверх, я лежу на ней в самом устойчивом
равновесии, что она одна и держала прежде. И тут, как это бывает во сне, мне
представляется тот механизм, посредством которого я держусь, очень
естественным, понятным и несомненным, несмотря на то, что наяву этот
механизм не имеет никакого смысла. Я во сне даже удивляюсь, как я не понимал
этого раньше. Оказывается, что в головах у меня стоит столб, и твёрдость
этого столба не подлежит никакому сомнению, несмотря на то, что стоять этому
тонкому столбу не на чем. Потом от столба проведена петля как-то очень хитро
и вместе просто, и если лежишь на этой петле серединой тела и смотришь
вверх, то даже и вопроса не может быть о падении. Всё это мне было ясно, и я
был рад и спокоен. И как будто кто-то мне говорит: смотри же, запомни. И я
проснулся.
az.lib.ru/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_0440.shtml
Недавно общался с знакомым, у которого есть он и есть выбор, не стал спорить, просто сказал ему: «Аннушка масло уже купила, причем не только купила, но и пролила»
− А дьявола тоже нет? − вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.
− И дьявола…
− Не противоречь! − одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.
− Нету никакого дьявола! − растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно, − вот наказание! Перестаньте вы психовать.
Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих выпорхнул воробей.
− Ну, уж это положительно интересно, − трясясь от хохота проговорил профессор, − что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! − он перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после хохота впал в другую крайность − раздражился и крикнул сурово: − Так, стало быть, так-таки и нету?
− Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, − бормотал Берлиоз, опасаясь волновать больного, − вы посидите минуточку здесь с товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города…
Спасибо… И Приятного кофе!)