Когда кто-то выступает в защиту буддизма, этим он уже нарушает буддийское учение — дхарма ведет к отбрасыванию привязанности к «Я».

Принципы буддизма не заключаются в неделании зла или в совершении добра. Поскольку добро и зло сами являются Буддадхармой, радость небес и Чистая Земля Предельного Блаженства, впрочем как и адские миры ужасных страданий, все они порождения этого «Я».

Это универсальный принцип: ничего нельзя получить без предварительной оплаты, а успех не приходит без приложения сил.

Поскольку все, так как он есть — это Будда, буддизм не учит при помощи жестких правил или систем, но шаг за шагом в соответствии с личными духовными способностями каждого.

То, что в буддизме понимается под «только умом» — центральное понятие Аватамсака-сутры, означающее, что все существующие во вселенной вещи являются проекциями ума, что нет ничего, что существовало бы отдельно от ума, и что ум является изначальной сутью всех вещей, — не является «только умом», который отличается от «только материального», но является предельным «только умом», в котором материя и разум недвойственны.

Пустота (собственная природа) порождает ум; ум порождает человеческие качества; качества порождают поведение.

Обычно мы думаем, что «материя и разум» являются исчерпывающим обозначением для всего в этой вселенной, однако истинная сущность вселенной пребывает отдельно. В буддизме мы говорим о дхармакайе, которая выходит за пределы личности, и «Истинном Человеке», который превосходит душу. Следовательно, нашей предельной целью является их реализация. Дхармакайя является основанием для физического тела, личности и души. Но люди в мире Саха таковы, что потеряв это основание, продолжают движение из одной жизни в другую меняя тела, личности и души.

Глубочайший смысл буддийского учения — это дхарма, которая не может быть выражена в словах. Но поскольку каждый уже обладает этим, его ум может откликаться на другой ум, позволяя буддам прошлого и будущего передавать дхарму, которой невозможно обучить и невозможно научиться, которая не может быть передана и не может быть получена.

Любовь и Боль, когда то давно в человеческом восприятии эти два понятия перемешались. Стерлись границы, эти слова зачастую стали синонимами друг друга. А так ли они тождественны? И что принесло это смешение?

Давным давно Боль и Страдание стали неизменными спутниками человека. Они вытеснили свое истинное назначение – служить мощным очищением для души, став унылой обыденностью. Боль и Любовь. Попробуйте проанализировать, сколько вещей в жизни вы делаете из боли, из страдания, из повинности, из ненависти? А сколько из чистой Любви? Результаты подсчетов вряд ли будут радовать.
Читать дальше →

Мастер Кён Хо (1826-1912) является ключевой фигурой в возрождении буддизма в Корее.

Последнее стихотворение:

Свет луны ясного ума
Охватывает все в мире.
Когда ум и свет исчезнут,
Что… есть… это...?

Проповедь для матери

Однажды Кён Хо сообщил, что предстоящую проповедь он собирается посвятить своей матери и попросил учеников привести ее. Женщина была очень рада. Надев новое платье она пришла в монастырь. Однако вместо того что бы говорить Кён Хо начал раздеваться пока не остался совершенно голым.
— Мама, посмотри на меня, — обратился он к матери.
Женщина была сильно удивлена и раздосадована:
— Это так ты читаешь проповеди? Возмутительно!
И она ушла в негодовании.
Кён Хо горько улыбнулся и сказал:
— Как она может быть моей матерью? Когда я был маленьким, она раздевала, мыла, обнимала и целовала меня. Почему она не может делать это сейчас? Как прискорбны эти мирские обычаи!
Впоследствии ученики Кён Хо выпросили прощения у его матери говоря, что это была великолепная и необычная проповедь.

«Когда ученик готов, – учитель приходит». У каждого человека в его жизни – множество учителей и каждый из них приходит к человеку тогда, когда он готов с ним встретиться. Внутреннее состояние человека привлекает к себе во внешнем мире всё, что по уровню вибраций соответствует этому состоянию. Поэтому человек при известных условиях мог бы привлекать к себе те обстоятельства, которые необходимы ему, управляя своими внутренними состояниями.
Читать дальше →

Я хотел спросить вас о пробуждении, потому что мы ведь на самом деле его испытываем.

На самом деле никто не испытывает пробуждение, потому что никто не пробуждается. Пробуждение приносит с собой осознание того, что никого нет.

И потом оно опять исчезает?

Нет, оно не исчезает, это вы возвращаетесь. Есть только это и есть что-то, что возвращается и

Читать дальше →

Вопрос: Почему, несмотря на повторяющиеся попытки, ум никак не повернуть вовнутрь?

Махарши: Это совершается только постепенно с помощью практики и бесстрастия. Ум напоминает корову, которая привыкла длительное время без ведома хозяина пастись на воле и которую нелегко поэтому приучить к стойлу. Как бы сторож ни соблазнял ее сочной травой и другим превосходным кормом, она сначала отказывается от них.

Читать дальше →

Когда моя тоска раскроет синий веер
И сонмы дальних звезд его украсят вдруг — Одним своим лицом я повернусь на север,
Другим своим лицом я повернусь на юг.

Одним своим лицом — одним из тысяч многих
Звездообразных лиц — я повернусь туда,
Где все еще бредет-блуждает по дороге
И ждет меня в пути попутная звезда.

И я увижу лик неведомого Бога
Сквозь сотни тысяч лиц — своих или чужих…
— так вот куда вела бредовая дорога,
Так вот куда я брел над пропастью во ржи!..

* * *

Я больше не буду с сумой побираться
И прятать за пазухой крылья нелепо,
Пора мне поближе к себе перебраться,
Пора мне вернуться в господнее небо.

Пора мне на небо ступить осторожно,
Пора мне коснуться лазури устами…
Пускай мое сердце забьется тревожно, — Я вновь на пороге своих испытаний.

И в небе разбуженного восторга
Шепну я, пришлец, обливаясь слезами:
— Ах, вот она, Бог мой, та черствая корка,
Что я для тебя сберегал в мирозданьи!..
* * *

И если надо засветить свечу
И ею разогнать подземный мрак
Я сам себя однажды засвечу,
Я стану светом в сумрачных мирах
***

Опасен и убог, скитаюсь по дорогам — И все-таки я Бог, и даже больше Бога.

Господь, Тебе нужны моленья и осанна, — Меня укроет куст дорожного бурьяна.

Я видел под кустом твое благое темя — Был камень торжеством, окаменело время.

Не Бог я — болью строк легла моя дорога.
И все-таки я Бог и даже больше Бога.
***
Я не хочу, чтобы меня сожгли.
Не превратится кровь земная в дым.
Не превратится в пепел плоть земли.
Уйду на небо облаком седым.

Уйду на небо, стар и седовлас…
Войду в его базарные ряды.
— Почем, — спрошу, — у Бога нынче квас,
У Господа спрошу: — Теперь куды?..

Хочу, чтобы на небе был большак
И чтобы по простору большака
Брела моя сермяжная душа
Блаженного седого дурака.

И если только хлеба каравай
Окажется в худой моей суме,
«Да, Господи, — скажу я, — это рай,
И рай такой, какой был на земле...»
***
Я не совсем уверен,
Что тебе нужны были твои пышные плечи,
Грудь, поднимавшаяся от вздохов,
Густая корона волос.

Когда все это изрядно поизносилось и досталось могильщикам,
На кладбище осталась счастливая девочка,
Вот она перескакивает с одного могильного холмика на другой;
В руке ее легкий сачок,
Она ловит бабочек, лето, смерть.
***
… Если буду в раю и Господь мне покажется глупым,
Или слишком скупым, или, может, смешным стариком, — Я, голодный как пес, откажусь и от райского супа — Не такой это суп — этот рай — и Господь не такой!..

И уйду я из неба — престольного божьего града,
Как ушел от земли и как из дому как-то ушел…
Ухожу от всего… Ничего, ничего мне не надо…
Ах, как нищей душе на просторе вздохнуть хорошо!..

* * *

Я стою, приготовившись к смерти,
Слышу гул нестерпимый вдали…
Так береза, схватившись за ветер,
Отрывает себя от земли.
* * *

Мельница вертится – Богова, чертова.
Имя мое – не мое, а бессчетное.
Я на земле поселил свои области.
Я на земле поселил свои горести.
Царство стихов основал самозваное…
… Люди, простите меня, окаянного.
***
А следом и я за букашкою слепо
На холст травянистый взойду неумело,
Я тот же пришелец — из персти и неба,
Из божьего духа и грешного тела.

Но я был вперемешку: и с радостью детской, и с горем
Старика-страстотерпца, и был на своем я веку
Всяким образом Божьим, и было порой что-то бесье,
Что-то бесье во мне. Но мечтал я о вольном крыле,
И я все-таки птица, когда я гляжу в поднебесье
И когда забываю, как долго я жил на земле.

Пускай негаданно я умер,
Но ведь придет и воскрешение,
И я скажу, что я безумен,
Себе и Богу в утешение.
***
Процессия никудышных
Застыла у божьих врат…
И глянул тогда Всевышний,
И вещий потупил взгляд.

– Михоэл, – сказал он тихо, –
Ко мне ты пришел не зря…
Ты столько изведал лиха,
Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,
Тщедушный мой богатырь…
Позволь же и мне согреться
В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою
Брести за тобой, как слепцу,
А ты называйся Мною –
Величье тебе к лицу…

Вениамин Блаженный

Когда продерусь я ободранным боком
Сквозь чашу, сквозь сучья судьбы
К тому, кто казался в пути моем богом,
А может, и вправду им был, — Когда продерусь я тропой окаянной
И выйду на свет, — наконец
Увижу я бога — какой же он странный,
Бродяга, жилец — не жилец.

Жилец — не жилец, человек-небылица, — Но что-то в лице пришлеца
Но что-то такое, что светится птица,
Ликуют и волк и овца…

И сам я невольно сгибаю колени…
Кого я увидел? — Свой страх
Или, как Планида, увидел Оленя
С крестом на ветвистых рогах?..

Этот медленный танец частиц мирозданья,
Потерявших однажды судьбу,
Где танцуют с завязанными глазами — Кто не воле, а кто и в гробу.

Этот танец танцуют, забыв все на свете, — И его никому не прервать,
Этот танец танцуют умершие дети — Ах, как хочется им танцевать!..

Ах, как хочется им небывалого чуда — Всем, кто выброшен из бытия,
Чья разбита надежда, и в сердце остуда,
В бездорожье ушла колея…

И танцуют обломки, танцуют осколки
В ореоле изломанных рук,
И вступают собаки и кошки и волки
В заколдованный праздничный круг…

Я поверю, что мертвых хоронят, хоть это нелепо,
Я поверю, что жалкие кости истлеют во мгле,
Но глаза — голубые и карие отблески неба,
Разве можно поверить, что небо хоронят в земле?..

Было небо тех глаз грозовым или было безбурным,
Было радугой-небом или горемычным дождем, — Но оно было небом, глазами, слезами — не урной,
И не верится мне, что я только на гибель рожден!..

… Я раскрою глаза из могильного темного склепа,
Ах, как дорог ей свет, как по небу душа извелась, — И струится в глаза мои мертвые вечное небо,
И блуждает на небе огонь моих плачущих глаз…
***

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось — беседовал с Богом самим.

Это было давно — я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес — и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

Как мужик с топором, побреду я по божьему небу.
А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упер
Благодати моей — сатане-куманьку на потребу…
Вот зачем, мужику, вот зачем, старику, мне топор!
Проберется бочком да состроит умильную рожу:
Я-де тоже святой, я-де тоже добра захотел…
Вот тогда-то его я топориком и огорошу — По мужицкой своей, по святейшей своей простоте.
Не добра ты хотел, а вселенского скотского блуда,
Чтоб смердел сатана, чтобы имя святилось его,
Чтоб казался Христом казначей сатанинский — Иуда,
Чтобы рыжих иуд разнеслась сатанинская вонь…
А еще ты хотел, чтобы кланялись все понемногу
Незаметно, тишком — куманьку твоему сатане,
И уж так получалось, что молишься Господу-Богу,
А на деле — псалом запеваешь распутной жене…
Сокрушу тебя враз, изрублю топором, укокошу,
Чтобы в ад ты исчез и в аду по старинке издох,
Чтобы дух-искуситель Христовых небес не тревожил,
Коли бес, так уж бес, коли Бог — так воистину Бог...

Пусть бессмертье моё будет самою слабой былинкой,
Пусть ползёт мурашом… И, когда я неслышно уйду,
Я проклюнусь сквозь землю зелёным бессмысленным ликом
И могильным дыханьем раздую на небе звезду.
***
Мне недоступны ваши речи
На людных сборищах столиц.
Я изъяснялся, сумасшедший,
На языке зверей и птиц.

Я изъяснялся диким слогом,
Но лишь на этом языке
Я говорил однажды с Богом –
И припадал к его руке.

Господь в великом безразличье
Простил, что я его назвал
На языке своём по-птичьи,
А позже волком завывал.

И за безгрешное раденье
Души, скиталицы в веках,
Я получил благословенье
И сан святого дурака.
***
Моление о нищих и убогих,
О язвах и соблазнах напоказ.
— Я был шутом у Господа у Бога,
Я был шутом, пустившим душу в пляс.

На пиршестве каких-то диких празднеств,
Одетая то в пурпур, то в рядно,
Душа моя плясала в красной язве,
Как в чаше закипевшее вино.

И капля крови сей венчала жребий,
И щеки подрумянивал палач.
Она незримо растворялась в небе,
Как растворяет душу детский плач.

…Моление о старческой и тощей,
О нищей обескровленной руке.
На ней вселенной одичавший почерк,
Как птица полумертвая в силке.

Моление о сей бездомной длани,
Подъятою над былью, как пароль,
Омытой болью многих подаяний
И обагренной сказкою, как боль.

Моление без устали, без грусти
О святой и распятой высоте…
— Моленье не о сладком Иисусе — Сладчайшем Иисусовом гвозде.
Вениамин Блаженный