В твоих глазах себя я вижу
Но разве я себя обижу?

Я и в травинке и в звезде,
Я и на суше и в воде,
Ведь я во всем что вижу, слышу,
Но разве я себя обижу?

Пусть приоткроется вам лик
У совершенного порога —
Когда скорбит душа моя
Скорбящих рядом очень много,
Но если радость оживёт —
Душа ликует и поет.

Все из Него и для Него
Мы все творение Его.
И свет и тень, и ночь и день
И смех и стон — все это Он.

И если счастье вам дарить —
Вы и травинки не обидите.
И если мудрость вам открыть —
В моих глазах себя увидите.

Хоть мы различны мы одно
Мы все творение Его.
Так стоит ли иметь врагов?
Живите ж в царствии Богов!
Сita

В пьяном и томном угаре-
сумасшедших мыслей дрейф
Одиноко стою на базаре —
за мной тянется долгий шлейф
Ночью выла чья-то собака,
но ее домой не впустили
Кто-то бес толку сильно плакал
Ему жизнь, не спросив, подкосили
Не пойдешь одна на свидание
Слишком много собралось вранья
Полюбила в душе страданье
Разучилась любить себя
Убаюкивать может быть стану
я дитя неродное чужое
Никогда я теперь не достану
Ключ утраченный в мраке запоя
Краски сыпятся, трескаясь прежде,
А казались, что были так прочны
Ненавистную маску надежды
Выброшу незаметно в час точный
Пораскинулось море, широко на диво
Плыть хочу я в глубины далеки
Снова хочется жить мне, как прежде красиво
И вернуть тот свой облик высокий

Есть зацепка на желаниях, вот взять любое желание оно есть или его нет, все просто. А «знахарь» все пытается, по поводу любого возникающего желания, понять, стоит его осуществлять или нет, правильное ли решение или нет и т.д. Интеллектуально понимаю, что главное спросить честно, кого волнует все эти игры уму по поводу этих желаний, это просто мысли о мыслях. Но тут есть страдание по поводу ожидания, во время которого, ум и пытается выяснить нужно не нужно, правильно или неправильно. Можно ли избавится от ожидания? Неужели это то простое понимание, что каждый момент приносит или делание или не делание, и не важно какое, и тут возникает страх, неужели в целом не важно делаешь ты что то или нет в жизни и что именно, ведь не ты автор, поэтому кому какая разница? Тот кого волнует это и является источником ожидания и страха?

Один человек стал публично оскорблять Омара Хайяма:
– Ты безбожник! Ты пьяница! Чуть ли не вор!
В ответ на это Хайям лишь улыбнулся.
Наблюдавший эту сцену разодетый по последней моде щеголь в шелковых шароварах спросил Хайяма:
– Как же ты можешь терпеть подобные оскорбления? Неужели тебе не обидно?
Омар Хайям опять улыбнулся. И сказал:
– Идем со мной.
Щеголь проследовал за ним в запыленный чулан. Хайям зажег лучину и стал рыться в сундуке, в котором нашел совершенно никчемный дырявый халат. Бросил его щеголю и сказал:
– Примерь, это тебе под стать.
Щеголь поймал халат, осмотрел его и возмутился:
– Зачем мне эти грязные обноски? Я, вроде, прилично одет, а вот ты, наверное, спятил! – и бросил халат обратно.
– Вот видишь, – сказал Хайям, – ты не захотел примерять лохмотья. Точно так же и я не стал примерять те грязные слова, которые мне швырнул тот человек.
Обижаться на оскорбления – примерять лохмотья, которые нам швыряют.

Один глупец может задать столько
вопросов, что на них не ответит и
сотня мудрецов.
(Сократ)

Я пришел — не прибавилась неба краса,

Я уйду — будут так же цвести небеса.

Где мы были, куда мы уйдем — неизвестно:

Глупы домыслы всякие и словеса.

Всю жизнь я ожидал чего-то. Чего-то действительно ВАЖНОГО! Эта уверенность что должно что-то случится не покидала меня ни на минуту!
Эта уверенность делала меня очень важным и отличным от всех и вся!
Когда случился поиск, я интерпритировал все так, что уверенность только возвеличивалась…
Мастер терпеливо указывал туда, куда я не мог посмотреть… Милость Искренности направила указатель в сердце уверенности.
Просто Я. Все остальное игры.
Ниочем, занятся не чем.

Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.
Не в жажде чуда я и не с мольбой:
Отсюда коврик я стянул когда-то,
А он истерся; надо бы другой!

Каждый приходящий в храм Обаку в Киото видит вырезанную на воротах надпись: «Первооснова». Необычно большие иероглифы надписи всегда восхищают ценителей каллиграфии. Эти иероглифы двести лет назад нарисовал Косэн. Мастер изобразил иероглифы на бумаге, а резчик их увеличил и вырезал на дереве. Косэн рисовал в присутствии ученика, который сделал несколько галлонов чернил для каллиграфии и был настолько смел, что никогда не упускал случая покритиковать работу мастера. — Нехорошо, — сказал он Косэну после первого рисунка. — А как вот это? — Плохо. Ещё хуже прежнего. Косэн терпеливо исписывал лист за листом, пока не набралось восемьдесят четыре «Первоосновы», всё ещё не одобренные учеником. Когда же юноша на несколько минут вышел, Косэн подумал: «Вот шанс укрыться от его зоркого взгляда» и поспешно, не рассеивая мысли, с умом, свободным от раздражения, написал: «Первооснова». Вошедший ученик провозгласил: — Это — работа Мастера!

Дойти до края и переступить —
слабо тебе: все держит что-то на границе
Так хочется на волю отпустить
какую-то побитую израненную птицу
Она совсем не может петь,
не может так же и подохнуть
Не может даже чуть взлететь,
а может только внутри сохнуть
Клетку самой себе она себе создала
Так тщательно засовы закрывала — и от всесильного бессилия страдала
Ее немая боль как кислота ее же разъедает
Она все сердцем понимает:
о прутья клетки бьется — а клетка не пускает
Не крылья — а ошметки, все перья на полу
От безнадеги-тетки я скоро вся умру
Не скоро, а скорейше тот час наступит властен
Когда не выдержит она тиски и свет ее погаснет