"… Пятница, 17 июля 1981 года. Это был священный день — Гуру Пурнима, и Махарадж предпринял огромные усилия для того чтобы собрать свои истощающиеся физические ресурсы, чтобы сказать несколько слов в этот особый день. Он сидел на постели в толстом свитере, хотя в его маленькой комнатке было довольно тепло из-за большого количества преданных. Он начал говорить очень тихо, но вскоре его голос обрел силу.

«Вы все время приходите сюда в надежде, что я дам вам какую-то программу того, что вам следует делать, чтобы достичь „освобождения“. И что я постоянно говорю вам: поскольку нет никакой сущности как таковой, вопрос о рабстве не возникает, и если никто не связан, нет и необходимости в освобождении. Все, что я могу сделать, — это показать вам, что то, чем вы являетесь, — это не то, чем вы себя считаете.

Но то, что я говорю, неприемлемо для большинства из вас. И некоторые из вас идут куда-то еще, где их осчастливливают тем, что дают список того, что нужно делать и что не нужно делать. Более того, они следуют этим указаниям с глубокой верой и старанием. Но они не осознают того, что что бы они ни практиковали как „сущности“, все это лишь усиливает их отождествление с иллюзорной индивидуальностью и, таким образом, понимание Истины остается все время недостижимым.

Люди воображают, что они должны каким-то образом изменить себя, превратившись из несовершенных человеческих существ в совершенные человеческие существа, известные как мудрецы.

Если бы они только видели абсурдность такой точки зрения. Тот, кто так думает, сам является всего лишь концепцией, видимым проявлением, персонажем в сновидении.
Как может простой феноменальный фантом пробудиться ото сна посредством самосовершенствования?

Единственное „пробуждение“ — это постижение того-что-есть. И в этом постижении нет вопроса о „ком-либо“, поскольку само по себе постижение является нашей истинной природой, и предпосылка к такому постижению — исчезновение феноменального объекта.

Постигается
Читать дальше →

Я не могу взглянуть на правду. Внимание не идет туда. То ли тупость, то ли ментальный вязкий туман. А это та правда из за которой я лгу. И я не имею доступ к ней. Это что то ужасное. Точно. Свет мой, что же там?! Проявив настойчивость дошел до боли слез. Ум бла бла что это бесконечно. Свет мой, что же там?! Неужели так все подавлено?

Конфликт заканчивается когда вы слушаете сидящего перед вами не из оборонительной «позиции», а из глубокого приятия и любви. Не из «позиции» я выше, «я прав — ты неправ», а из состояния глубокого трепета (уважения)перед жизнью.
«Позволяете» проживать ему в данный момент его «собственный» опыт, каким бы абсурдным он вам не казался.

Конфликт заканчивается, когда вы готовы быть понятым не правильно, хотя вы вполне уверенны в обратном (в своей правоте).

Конфликт заканчивается, когда вы перестаете притворяться будто вам известны все ответы, что вы «обладаете» «верным» знанием. А напротив, вы слушаете, вы по-настоящему слушаете сидящего перед вами, кто, на самом деле, есть никто иной, как идеально замаскированный вы.

Некого защищать, некуда прятаться.

Спасибо, JuKa за классный перевод!)))
Как всегда во время!)))

— Папа, видел, какие странные дяди? — сказал мальчик, когда лавка осталась позади.
Отец сплюнул на дорогу.
— Пьянь, — сказал он. — Будешь себя так вести, тоже вроде них вырастешь.
Откуда-то в его руках появился кусок слежавшегося навоза. Он кинул его сыну, и мальчик еле успел подставить руки. Из отцовских слов было не очень ясно, как надо или не надо себя вести, чтобы вырасти таким, как эти дяди, но едва в ладони шлепнулся теплый навоз, все стало понятно, и мальчик молча опустил папин подарок в сумку.
Из тумана выплыла длинная и узкая палатка, похожая на стоящий на боку спичечный коробок. Внутри за разноцветными сигаретными пачками, парфюмерными флаконами и позорными кооперативными штанами скучала продавщица. За ее спиной дымилось замызганное стекло гриль-машины, в которой жарились белые равнодушные куры. На стене палатки висела колонка, из которого рывками вылетала музыка, словно ее сквозь черный пластмассовый динамик прокачивал невидимый велосипедный насос.
— Простите, а где тут пляж? — спросил отец у продавщицы.
Продавщица высунула руку из окошка и молча указала пальцем в туман.
— Гм… А сколько вон те стаканчики стоят? — спросил отец.
Продавщица тихо ответила.
— Ничего себе, — сказал отец. — Ну давайте.
Он протянул стаканчики сыну, тот положил их в сумку, и они двинулись дальше. Палатка исчезла, а впереди появился небольшой мост. За ним туман оказался еще гуще — ясно был виден только бетон под ногами, и еще по сторонам просвечивали размытые зеленые полосы, похожие не то на огромные стебли травы, не то на деревья. Вместо неба над головой был низкий белый свод тумана, а слева иногда появлялись пустые бетонные емкости для земли с ребристыми стенками — они расширялись кверху и из-за этого напоминали перевернутые пивные пробки.
— Папа, — спросил мальчик, — а из чего состоит туман?
Отец задумался.
— Туман, — сказал он, протягивая сыну несколько маленьких кусочков навоза, — это мельчайшие капельки воды, висящие в воздухе.
— А почему они не падают на
Читать дальше →

Как это стать деревом?

Надорваться, как семечко, жизнь закончить в самоубийственном импульсе сердцевины. Отдать себя взрыву неведомой, пугающей жизни, из глубины груди зовущей. Глубже, чем глубины, из самой черной ноющей дыры в середине сердца.

До этого долго лежать в тишине-темноте-невозможности, глубоко дышать, молчать, не мешать, обхватив руками голову, плакать от бессилия или молиться, не понимая о чем, не представляя кому заученными словами или просто тихим воем. Пить воду глотками, литрами, кожей, каждую каплю впитывать в раны, в мелкие трещинки боли, пока это возможно.

Стать мягким, ненужным, нежным от всей этой приключившейся воды, от незаметного тепла Земли, от темной рыхлой прелести, от мелких ран-дыр по всей площади тебя.

И пьяным от любви стоять на коленях, плакать и петь, петь и плакать, пока не упадешь замертво, сраженный импульсом жизни, не знающей о твоих желаниях, о твоих метаниях, о твоем предназначении быть дубом с могучей шелестящей кроной, покрывающей густое безмолвие леса.

Вздрагивать теперь вверх, вверх, мягким корешком ощупывать землю, течь, как вода, туда, где легко, гореть, как огонь, из всего, что здесь под рукой, только я, только я, мертвый, я выбираю расти каждым битом генома, каждой каплей влаги, воды, каждым комочком земли, каждым фотончиком солнца, каждым крылышком мимо летящей синицы, каждым вздохом старушки совы, я выбираю жизнь.

Жизнь, что торчит из разверзшейся пасти груди, мягкой ладошкой гладит асфальт изнутри, темноты, пьет по глоточку солнце, воду, тепло, пустоту, небо, машет крылами синицы и топчет меня сапогами, дождями, невыраженная словами.
Читать дальше →

А мастеру ты подари цветы,
Такие, чтоб никто не нюхал,
И не увидел этой бесконечной красоты,
Где ты и ты и ты и снова ты,
Ах мастер, чуден мир в эту минуту!

Эх, оплатить бы плюсиками за топики свое выздоровление…
Как лепестками от цветика-семицветика…
Флора… Почти как Флорет… )

В глазах людей, смотрящих мне в глаза я вижу СЕБЯ! То есть я боялся увидеть вот ТАК? ЭТО? Это действительно страшно, даже стыдно. Слёзы из глаз. Как же это?

ЧМО — человек морально «обосранный». Это НЕ ругательство! Это констатация факта.
Любовь — это состояние, в котором человек пребывает не долго но счастливо. Предмет и орудие манипуляций в «социуме».