Вот проблема с этими творческими людьми: они всегда желают быть композиторами, художниками и писателями. В результате производством труб большого диаметра занимаются бездарности.

Это племя аборигенов пользуется отравленными презервативами.

Поэты — страшные люди. У них всё святое.

Если у тебя талант грузить вагоны, не зарывай его в землю — бросай театр!

Время шло настолько быстро, что от циферблата исходил легкий ветерок.

Чтобы законы физики действовали, их надо выполнять — вот это и будет активная гражданская позиция.

У меня растет IQ! Скоро восемнадцать.

Простите, что? Что?.. Говорите интересней, мне скучно.

— Денег… — простонал умирающий. — Денег…

Друг моего детства — мой друг.

Мечтаю стать ассенизатором. Хочу начать с дегустатора крымских вин и постепенно опуститься.

Надежда, что надежда умирает последней, умирает последней.

НЕ УВЕРЕН — НЕ СОМНЕВАЙСЯ!

Я…

Но что такое «Я»?

«Я» — это слово, которое используется для указания на личность.

Личность — это некий набор концепций о «Я» и «не-Я» («друг(ом)их»).

Концепция — это некий набор слов, связаных между собой неким образом.

К примеру:
Л | Концепция №1: «Я — личность!».
И | Концепция №2: «Я есть это тело».
Ч | Концепция №3: «Моё имя — Абдула».
Н | Концепция №4: «Мне 355 лет».
О | Концепция №5: «Я люблю Олю!».
С | Концепция №6: «Я не ем животных».
…
Т | Концепция №1693: «Я обжариваю яичницу только с одной стороны».
…
Ь | Концепция №25744: «Я не ем после 18.00»
…

Ок.
Слова, одни слова…

Но КТО читает эти слова?
КТО воспринимает этот текст?

«Я»?
Личность?

Нет. Это просто слова. Мысли.
Слово не может прочесть слово.
Мысль не может помыслить мысль.

КТО стоит за словами?
Найди ЕГО!

Видящий?
Воспринимающий?
Осознающий?

Это так же просто слова.
ЧТО регистрирует ответ?

Пространство?
Пустота?

Забудь слова!

Это за пределами слов!

ЧТО ЭТО?

Невыразимое!

Невыразимое — так же лишь слово!
Оно приходит как МЫСЛЬ!

Тишина…
…
Тьфу ты, блин, опять! :)
Ха-ха!!! :))
Ахахаха!!! :)))
…

:)))

…

В словах ответа не найти,
В безмолвии ответ не нужен.

Но помни!
Не пытайся силой стать безмолвным!
Безмыслие — не средство и не цель!

Нет ничего, за что бы стоило цепляться,
Нет ничего, что стоило бы отвергать.

И не старайся замереть посередине,
Как не старайся ты и безусильным стать.

За окном было уже темно, но света далеких фонарей было достаточно, чтобы силуэты Засранцева (никто не верил, что это настоящая фамилия, а не дурацкое погонялово) и человека, привязанного к дереву, выделялись на фоне старых гаражей и сараев. Привязанный что-то жалобно мычал, а Засранцев столь же равнодушно отвечал ему, что он больше не намерен терпеть ничего подобного. Прислушиваясь к их разговору, покойник понял, что в общих чертах дело сводилось к следующему. То ли бывший, то ли беглый зек, живущий в этом квартале, дал по морде пьяной слепой женщине, когда она, ничего не подозревая, возвращалась к себе домой, отобрал у нее очки и, может быть, что-то еще. Каким-то образом Засранцев обезвредил нарушителя и теперь читал ему нотации. Бедняга ничего не понимал, ну почему его просто не отпиздят и не отпустят с богом? Засранцев отвечал, что ему к такому говну прикасаться противно и что для этого есть милиция. «Посмотри на себя, — втирал Засранцев, — весь какой-то трипперный, подуй — и полетишь, кому ты нужен? Мне? Слепой женщине, которую ты ударил и ограбил? Тому чуваку, квартиру, которого ты обокрал?» — при этом Засранцев махнул рукой в сторону покойницкого окна и покойник придвинулся поближе к стеклу, чтобы разглядеть человека, который в прошлом году бомбанул его берлогу три раза подряд, то взламывая дверь, то высаживая окно, и вынес оттуда практически все, что там было. Жалкая фигура, привязанная к дереву, не вызывала жажды мести. Вскоре вокруг нее собралась толпа и Засранцев, повысив голос так, чтобы слышно было всем, прочел собравшимся лекцию о том, какой, по его мнению, должна быть справедливость. Покойник ощутил столкновение трех реальностей — вор не понимал этой справедливости, Засранцев не хотел знать ничего другого, а покойник относился с недоверием как к справедливости, так и к ее отсутствию. Покойник был тщательно зазомбирован одной из буддистских сект, поэтому то, что в тот момент творилось у него в голове, было вполне достаточным для того, чтобы его можно было признать социально неадекватным и отправить в желтый дом до лучших времен. Ему стоило огромных усилий притворяться нормальным, но чаще всего было достаточно и пары слов, чтобы он выдал свою сектантскую сущность с головой.

Читать дальше →

Вениамин (этимология этого имени, как подчеркивает сам поэт: «в муках рожденный») Айзенштадт родился в 1921 году в белорусском местечке в нищей еврейской семье. Бедствовал. Бродяжничал. 23 года трудился в инвалидной артели, ибо официально был признан «убогим» с соответствующим заключением ВТЭКа. Был помещен в сумасшедший дом, где полностью подорвал здоровье, но не утратил огромной духовной мощи. «Поражаюсь убожеству собственной жизни, — пишет он о себе, — поражая и других ее убожеством, но храню в душе завет Гумилева: „Но в мире есть другие области...“ И строчка эта — ручеек крови словно бы путеводная заповедь скитальцам всех времен и стран. Ведь и я — скиталец Духа, если даже всю жизнь обитал на его задворках».
Бог для В.Блаженного — совершенно свой, никогда не канонический, не церковный и не закоснело-статичный. Поэт неустанно ищет Бога, теряет, обретает вновь и вновь. Сам Блаженный уже в зрелые годы признавался: «Я до сих пор не знаю, что такое стихи и как они пишутся. Знаю только, что рифмованный разговор с Богом, с детством, с братом, с родителями затянулся надолго. На жизнь».
РЕЛИГИЯ — ЗЕРКАЛО ЛЮБОГО ТВОРЧЕСТВА
Мое поэтическое кредо сформировалось очень рано, раньше, чем я, собственно, начал писать. В первых стихах, которые я послал Пастернаку, были такие строки:
С улыбкой гляжу на людской ералаш,
С улыбкой твержу: «Я любой, но не ваш».
Ему понравилось: «Любой, но не ваш»…
С годами, по выражению Юрия Карловича Олеши, улыбка превратилась в собачий оскал…
Я открывал для себя поэзию Блока, Есенина, Белого — неизвестную, запрещенную в то время — это было откровением. Наверное, так чувствует себя рыба, влачившая свое существование в луже и вдруг попавшая в море. Это все было мое. Отныне и вовеки. Я хватал сверстника за рукав: «Ты знаешь, что писал Андрей Белый?» «Какой Белый? Белогвардеец, что ли?»
Имени такого не знали…
А я уже был свихнувшимся человеком: строфы сопровождали меня везде и всюду, даже во сне…
В юности, в молодости было требовательное чувство: «Боже, я чище, я лучше, за что же ты меня наказываешь?»
Никогда нельзя забывать, что не Бог для нас, а мы для Бога. Мы созданы по образу и подобию и должны в какой-то мере — полностью это никогда не возможно — приблизиться к идеалу творения, причем наша личная судьба, как мне кажется, не имеет в этом разрезе никакого значения: где ты служишь, кем ты служишь, длительно ли твое служение — душа должна быть всегда в предстоянии…
В мирской жизни каждый шаг — искушение. Жизнь задает человеку столько вопросов… И мы обращаемся к Богу. Но, увы, не всегда получаем ответ. В мире, где были Освенцим, Майданек, поневоле призываешь к ответу. А затем понимаешь каким-то высшим умом, что неисповедимы пути Господни…
Надо примириться с тем, что все это непостижимо. Никто не может сказать: «Я обрел истину». Христос — истина, но эта истина от нас очень далеко отстоит. В каком-то плане она нам доступна, а в каком-то… Ведь Бог — это целая Вселенная, а тайны Вселенной непостижимы…
Мой отец не был религиозным человеком в традиционном смысле этого слова. Та сторона религии, которая связана с ритуалом, была для него вторична и даже вызывала иронические замечания. «Смотри, — подталкивал он меня в бок во время службы, — бороды задрали и поют».
Его общение с Богом было общением добрых друзей, общением на равных…
Меня часто упрекают в фамильярном отношении к Богу. Но когда кошка трется о ноги хозяина — разве это фамильярность? Это полное доверие. Это родство. Фамильярность всегда с оттенком пренебрежения, чего у меня никогда не было, и не могло быть…
Религия — зеркало любого творчества. У нас еще это не осмыслено… У Есенина: «Я поверю от рожденья в Богородицын покров...» — это в начале пути. А позже: «Не молиться тебе, а лаяться научил ты меня, Господь». И пророчество Клюева в стихе Есенину: «От оклеветанных Голгоф тропа к Иудиным осинам». Сколько бы ни говорили о причинах его самоубийства: новая эпоха, не мог пережить гибели родных деревень — да нет, он не мог пережить собственного безбожия. «Чтоб за все за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать, Положили меня в русской рубашке Под иконами умирать...» Вот она, эта гибель: отступление от Бога — и Иудины осины. Он осознавал это, осознавал, но вернуться к Богу уже не мог.
Предав Христа, нельзя жить. Невозможно.
Читать дальше →

Я не просто пришел и уйду,
Я возник из себя не случайно,
Я себя созерцал, как звезду,
А звезда — это Божия тайна.
А звезда — это тайна небес,
Тайна вечности животворящей,
И порой затмевался мой блеск,
А порой разгорался все ярче…
Но я был бы совсем одинок,
Потерял во вселенной дорогу,
Если б мне не сопутствовал Бог,
Возвращал к правоте и истоку.
И я понял, откуда огонь:
Это Кто-то с отвагой святою
Положил мне на сердце ладонь — И оно запылало звездою…

Основой суфийского мировоззрения является принцип Единобытия. Метод суфизма — развитие способности видеть в мире множественности всепроникающее Единство. Одним из главных препятствий здесь служит рассудок, эта низшая форма интеллекта, расчленяющая целостный и гармоничный мир на противоположности и порождающая мнимые противоречия. Суфий отбрасывает ущербную рассудочность; опьяненный любовью, он пребывает в состоянии «священного безумия». Если обычный человек делит всё происходящее с ним на хорошее и дурное, то суфий равно приемлет как радость, так и боль, ведь и то, и другое — дары Возлюбленной.

Суфизм, таким образом, может быть понят как полное и безоговорочное смирение перед Богом, приятие того, что есть. Смирение суфия — не результат бессилия, то есть неспособности изменить обстоятельства в свою пользу, а отказ от оценок и суждений. Примитивное сознание, являющееся преградой для нашего сверхсознания, соткано из суждений. Отказ от них ведет к умиранию «я». В конце суфийского пути — состояние фана, исчезновение «я» в Боге, за которым следует бака, вечная жизнь.Из всех плодов, что принесла нам суфийская традиция, более всего известно и ценимо наследие суфийской поэзии наряду с музыкой и танцем, кои сопровождали ее на протяжении веков.Поэзия суфиев сплетает и расплетает высокое и низкое, земное и небесное, опьянение вином и опьянение чувством единства мира, любовь к Богу и к женщине…

А Бог один. Всего один.
Слились в одно Отец и Сын.
Одно. Не существует двух.
Заполнил все единый Дух.
И — нет меня. И — все есть я.
На мне — вся тяжесть бытия,
Весь грех отцов, весь груз небес,
И лишь во мне Христос воскрес.
Читать дальше →

Многие тексты на этом сайте мне напоминают стихи.

Дьявол, возьми мою душу,
И подари мне забвенье.
Мне ведь не так много нужно,
Возьми, и в одно мгновение
Сотри мне память, пожалуйста,
Сотри всех людей, что были.
Я больше не в силах плакать,
Сходя с ума от бессилия.
Устала от вечной боли,
И не могу больше верить...

Как ни странно, множество таких «таблеток» и текстов, сделали что-то самое важное из того что было в жизни-проломило какую-то брешь во мне, через которую заструился свет и вечность…

Думается на языке библии это называется «крещение в смерть»-или распятие.Больно.А что поделать? Другого пути к Богу просто нет.

Я и Ты. Кто Ты есть, мой Господь?
Кто есть я? Я. подобие Божье?
Вечный Дух или слабая плоть?
Или нас разделить невозможно?
На земле, не в пустых небесах,
В узел жизни мы связаны тесный:
Без Тебя я ничтожнейший прах,
Без меня Ты лишь Дух бестелесный.
Бестелесный, однако живой,
Полный силы вовеки нетленной.
Ты врываешься свежей листвой,
Звёздной россыпью в темень вселенной.
В пламя жизни, в объятья огня
Заключающий мёртвую глину,
О, насколько Ты больше меня,
Ты, сплетённый со мной воедино!
Тайный жар Твой. в моей глубине.
В тьме сердечной скрывается чудо.
Я жива. значит, весь Ты во мне.
Я умру. это значит. пребуду
Вся в Тебе. Ни единой черты
От меня. Только Ты. Всюду. Ты.
Ни словца. Мир застыл в тишине,
И никто не ответит мольбе
Но Тебя увидавший во мне
Пусть меня угадает в Тебе.

Чо-то написать хочется…

Да все что МОЖЕТ НАПИСАТЬСЯ:
все не ТО, или все ТО…

и ВСЕ что ЧИТАЕТСЯ:
все не ТО, или все ТО…

У учителей встречается одна такая мысль: все вещи, созданные Богом, устроены так превосходно, что ни одна не может желать, чтоб ее не было. А между тем душа должна уйти от того, что она есть: этим требует она у духа смерти его. Но чтобы достичь в себе этой смерти, душа должна отречься от себя и всех вещей: она должна так же мало сохранить от мира и от себя самой, как тогда, когда она не была. «Если не умрет пшеничное зерно, то не умножится», — говорит Христос. Умирание есть полное похищение жизни. И так, будьте уверены, покуда мы еще живем, покуда еще в нас что-нибудь живет, до тех пор не знаем мы ничего об этой смерти! Говорит святой Павел: «Теперь я не живу». Иные понимают эту смерть так, что человек не должен жить ни для Бога, ни для себя; ни вообще ни для какого творения. Это верно, ибо умирание есть похищение всякой жизни. Но я скажу еще лучше; если б даже человек и умер для всего: для Бога, для творений, пока Бог найдет какое-нибудь место в душе, где Он мог бы жить, душа еще не мертва, не изошла еще в Ничто своей сотворенной сущности. Ибо умирание есть не что другое, как прекращение всякого «что». Этим я не хочу сказать, что этот вид бытия души обращается в такое же Ничто, каким она была раньше своего сотворения; это обращение в Ничто относится только к сохранению и обладанию.

Все теряет теперь душа: и Бога, и все творения. Странно звучит то, что душа должна также потерять и Бога. Я утверждаю: чтобы стать совершенной, ей даже более необходимо в некотором отношении лишиться Бога, чем творения. Пусть все будет потеряно, душа должна утвердиться на полном Ничто. И это также есть единственное намерение Бога, чтоб душа потеряла своего Бога. Ибо покуда она имеет Бога, познает Бога, знает о Боге, до тех пор она отлучена от Бога. Цель у Бога — уничтожиться в душе, чтоб и душа также потеряла себя. Ибо то, что Бог называется «Богом», этим Он обязан творениям. Когда душа стала творением, тогда впервые получила она Бога. Когда вновь совлекает она с себя бытие твари, тогда остается Бог перед Самим Собою тем, чем Он есть. И это есть высшая слава, которую может душа воздать Богу, предоставив Его Самому Себе и став сама свободной от Него.

Таков смысл этой смерти души, через которую должно ей стать божественной.