Стало жарко и я уже две недели добираюсь до дома после работы по новому алгоритму. Чтобы не мариноваться в маршрутке.

Сначала еду автобусом, потом иду через парк, потом опять автобус. По парку иду вкушая мороженное. Наш парк Победы очень хорош, в нем полно всякой всячины. Кафе. Аттракционы. Недавно появилась бомбовая карусель. Людей там крутит до умопомрачения в сложном вращательном движении, вокруг разных осей. Как Космонавтов. Девушки визжат, толпа вокруг стоит лыбится. Да еще все это под мощную долбежную клубную музыку. Я мимо иду, как будто сам на карусели прокатился.

Идти двадцать минут. И уже на выходе из парка стоит кафе. Открытая веранда с симпатичным декоративным заборчиком. Вдоль него стоят столики с посетителями. И вот одно место находится в углу, уже на выходе и человек на нем сидит ко мне лицом. Я прохожу мимо в притирку почти и могу посетителя рассмотреть. Каждый день новый человек.

Один день — это девушка, потягивающая винчик, с драматическим лицом, работающим на публику. Другой день — девушка, уплетающая салат Цезарь. Третий — девушка и мороженое. Четвертый — девушка и пиво. Пятый — девушка и шашлык. На новой неделе примерно тоже самое. Меняются лица, одежда, еда. При этом эти посетители что то говорят, жестикулируя или вытирая рты салфеткой или пялятся в телефон. Красота.

И вот вчера настал день Х. На этом месте никто не сидел. Оно было пустым. И… Я почувствовал что у меня отобрали
Читать дальше →

– я надеюсь, ты понимаешь всю серьезность ситуации, иванов. пропал ребенок. твой друг. мы третьи сутки на ушах. виктор евгеньевич запил. луизу марковну госпитализировали, милиция…
– да понимаю я все, николай петрович. мне десять лет в сентябре стукнет. может быть.
– в таком случае, ты больше не будешь мне врать, правда?
– ну это ж типа ложь во спасение была. никто не хочет быть стукачом. я просто думал, что он к этому моменту всплывет уже.
– всплывет?! вы что, ходили купаться?!
– да нет. всплывет в смысле объявится. у родителей в москве. или на даче у деда. ну или еще где, я не знаю.
– значит так, иванов. я хочу, чтобы ты подробно, ничего не опуская и не перевирая, рассказал мне все, что тебе известно. от этого, возможно, зависит жизнь егорушкина. ты готов провести остаток дней, размышляя о том, что мог спасти друга, но не сделал этого?
– ну если прям подробно, то это не очень быстро получится.
– рассказывай, иванов.
– ну мы играли в песочнице после полдника…
– мы – это кто?
– намтыр. сачин. рудольф. митя. арсений. ну и мы с егорушкиным.
– так. и что?
– намтыр сказал, что наша реальность такая хрупкая, потому что ничего по-настоящему страшного с ней случиться не может. что это иллюзия все, и поэтому конец может прийти иллюзии, но не сознанию. вот мы сейчас строим из песка домик. и вдруг кто-то из нас так увлекся игрой, что представил себя внутри этого домика. перенес в него центр тяжести своего внимания, так сказать. а потом кто-то другой возьми да и воткни в этот домик совок. но не потому что он злой разрушитель. а потому что ничего страшного в этом разрушении нет. просто детям понадобился песок для строительства, скажем, автобуса. трагедии нет. есть приглашение к новой игре. сознание покидает домик и возвращается в ликующую детскую голову. и ребенок думает – а что если я водитель автобуса?
– продолжай.
– сачин ему возразил. ну то есть не совсем возразил, а, скажем так, обратил его внимание на то, что буддисты-то как раз в игру не особо любители
Читать дальше →

Каждый садхак знает, что Эго — это дырка в бублике. Но не каждый садхак знает, почему подкову дарят на счастье. Мне думается, потому что в подкове Эго выходит на свободу.

У меня есть старший брат. Я его очень люблю.

Сейчас мы уже старые, живем в разных городах нашей необъятной Родины и редко общаемся, хоть и ездим друг к другу в гости. И с возрастом, к сожалению, принято в основном обсуждать проблемы, здоровье и маячущую на горизонте смерть. Это тоскливо. Поэтому я расскажу о нашей молодости.

Мой брат учился в Москве в институте народного хозяйства им. Плеханова. В семнадцать лет, сразу после школы, в 1976 году, он сказал родителям, что хочет стать директором магазина, сел на паровоз и чухнул в столицу.

Это был блатной ВУЗ. Туда кто попало не попадал. Наши родители не верили в его успешное поступление. Но он взял и поступил.

Мне на тот момент было десять лет и брат для меня был почти Богом. Он был очень общительным, жизнерадостным, эрудированным и интересным рассказчиком. Когда он приезжал в отчий дом на каникулы и за праздничным столом в честь его приезда, рассказывал всякие студенческие байки, я сидел разинув рот и мечтал стать таким же крутым как он. Тогда все было в дефиците и мой брат, как я тогда понимал, хотел быть к нему поближе.

Он модно одевался, мог сам сшить себе что нибудь необычное или смастерить какую нибудь «фенечку». Я точно знал, что буду стремиться к тому же самому. К красивой одежде, красивому обществу, интересным вещам и событиям.

Когда он закончил второй курс института, к дикому не желанию родителей, он женился, и чтобы обеспечить свою молодую семью, ушел из общежития на съемную квартиру, которую ему дали как дворнику. Да.Он стал работать дворником. В те годы, среди студентов, это было модно. Есть деньги, есть жилье, есть друзья, есть посиделки, есть бухло, есть драйв.

И когда мы с мамой однажды приехали к нему в гости, мы побывали в его квартире. Точнее, это была комната в коммунальной квартире. Я ходил по широкому общему коридору, разинув рот, заглядывал в общий туалет и в общую ванную комнату. На стенах коридора висели велосипеды и санки. Вдоль стен стояли убогие шкафы
Читать дальше →

Мой дом — это большая музыкальная шкатулка. Одним из инструментов, который слышит наблюдатель — это лифт. Его слышно очень хорошо. Кажется, что его шахта проходит прямо у меня в туалете. И я, особенно по раннему утру, когда слышу перекличку лифта и сливной стояковой трубы, по которой журчит вода просыпающихся жильцов, нахожу закономерности и гармонии утренней фуги.

Люди просыпаются по часам, журчат водой по часам и едут в лифте по часам.

Я не люблю пересекаться в лифте с соседями. Не потому, что они не приятны. Просто, наверно, я за эту короткую совместную поездку должен что то сказать, что то веселое или одобряющее, а мне сказать, кроме «здрасте» — нечего. А им есть что сказать. И я знаю это уже наизусть.

Лифт собирает всех на своем пути. Я сажусь на девятом этаже в 6:20. В это же время на десятом садится юрыстка с 76-ой квартиры. Она спрашивает меня, есть ли у меня тараканы, и услышав что — нет, жалуется, что к ней они прибежали из 80-ой квартиры. Я неодобрительно киваю головой. Еще она зачем то нажимает на кнопку первого этажа, — этого делать не нужно,- дверь после моего захода закроется и мы поедем вниз. Она уже много лет так делает.

Еще, примерно, в это же время на десятом садится женщина с потупившимся взглядом. Она, выйдя из дома, вместо того чтобы идти к светофору, как это делаю я и все порядочные люди, ломится прямо через проезжую часть. Шесть полос федеральной трассы. Людей давит на этом участке как лягушек. Дура-чо. Сорокет ей, а ума не нажила. Хочет в нирвану раньше времени. А может она и права. Кто его знает?
На пятом этаже в это же время садится бабушка с внуком — везет его в детсад. Они ведут себя хорошо.

Мне понадобился не один месяц, чтобы составить алгоритм своего подхода к лифту так, чтобы не с кем из коллег не пересекаться.

Это мне нужно еще и потому, что, слыша все движения соседей и лифта, собирающего нас в кучку, я напрягаюсь ментально и закрывая дверь на ключ, могу забыть ее закрыть. А это для меня важно. Я
Читать дальше →

Я стоял в шеренге в составе своего отделения и смотрел на медленно движущегося вдоль строя сержанта Подопригора. Мне ужасно не хотелось идти в наряд по кухне, и я не знал, куда девать глаза чтобы не вызвать огонь на себя. То ли смотреть на командира, то ли на пустую сорокалитровую алюминиевую кастрюлю с кривой надписью – «овощи». Я тоскливо надеялся, что пронесет. Подопригора поравнялся со мной и остановился, я посмотрел в его глаза и сразу понял – мне конец.
— Бородастов! – повышая голос, выстрелил сержант.
— Я!
— В наряд по кухне!
— Есть!

У нас в городе вечером всегда пробки. А в пятницу эта пробка становится настоящей. Из пробкового дерева. Все неистово хотят домой. Все устали. И дорога с автомобилями просто тупо стоит. И поэтому я иду пешком.

И вот уже я прошел семь кварталов и замерз и вижу полный автобус. Мой автобус. Я перелез через снежный сугроб и постучал водителю в окно, и он открыл мне заднюю дверь.

Смотрю, а там стена людей. Шпроты. Ровненько так стоят.

Я им говорю:

— Нужно на одного человечка потесниться.

Молчат.

— Я домой хочу, — говорю я.

— Мы все домой хотим, — пробубнел кто то из шпрот.

— Меня дома ждет любимая жена и дети — короеды, — говорю я.

— Нас всех дома ждут любимые жены и короеды, — пробубнел тот же голос.

— Меня дома ждёт вкусный борщ, три половника. С чесночком, сметаной и перцем. Густой как винегрет, — сказал я безнадежно.

И произошел перелом.

Бубнящий голос говорит:

— Хорош бубнить, пробивайся если сможешь.

И я протиснулся. Дверь едва закрылась и мы поехали.

А бубнящий голос спросил:

— А борщ правда вкусный?

— Правда, — сказал я.

Люблю я высокие частоты в музыке. Знаете. Чтобы «цык, цык, цык» было. Ну, то есть, чтобы тарелочки у барабанщика все слышны были качествено. Колокольчики там, бубенчики. Гобои всякие.

А тут купил новую аудио мини систему, видимо уже последнюю в моей жизни. По инерции.

Трясущимися руками ставлю на нее мои лучшие компакт диски, слушаю, а «цык, цык» какие-то глухие.

Низы, правда, душевные, как доктор прописал. Малютка, а бубнит классно. Может, думаю, у ипонцев с ушами проблемы.

Покупал то в слепую. По отзывам. Хвалили русские.

Заволновался я.

Уж хотел нести его обратно.

Ладно. Думаю, еще недельку погоняю.

И так его, и сяк. И пылинки с него сдуваю, и глажу и ласковые слова говорю.

Ночью просыпаюсь, включаю ночник и пялюсь на него. Люблю я аудио эстетику, понимаешь ли.

Потом нашел в тырнете генератор частоты, подал сигнал.

Оказалось, слышу я, по низам — 30 гц, а по верхам — 13000.

Посмотрел таблицу, что слышит человек. Раньше то я слышал 17000 гц. Оказалось, человек в 55 лет слышит только 11000 гц. Среднестатистический. Каждые десять лет теряет в слышимости 2000 гц.

Такие вот дела.

И успокоился я.

Вон. Брайан Джонсон
из AC/DC
ваще глухой, а в новом альбоме пищит очень даже душевно.

А вы говорите — просветление.

В жопу ваше просветление.

Герцы
Читать дальше →

Невозможно утратить то, что невозможно утратить.

То, что всегда здесь — никогда не уходило.

Любые иллюзии включены в то, что есть. Оно может проявлять себя как иллюзия или как любое иное феноменальное состояние. Но нет ничего за пределами того, что проявляется как любое из феноменальных состояний.

Кроме Бога нет ничего, но Бога не существует.