Нам приходится только следовать за путеводной нитью героев. Там, где нас застанет мысль об отвращении, мы обретем Бога. Там, где нас застанет мысль об избиении другого, мы искалечим себя. Там, где нас застанет мысль отправиться за пределы родного края, мы приблизимся к центру своего существования. А там, где нас застанет мысль об одиночестве, мы останемся один на один с целым миром.

Джозеф Кэмпбелл

Если честно, у меня вообще ничего не получается. Ни присутствовать, ни быть осознанной, ни другие практики- хватает ненадолго моего внимания. Я улетаю в мысли, в ущербность, чувство вины, жалкости себя и ком в горле. И желание что-то с этим сделать.., срочно и обязательно. Есть понимание, что это желание и запускает тему, кормит её, но камера направлена на все эти страсти и чуть отодвинуть её назад выходит редко. Самое обидное, что я заранее закрыта ( мне так кажется) от слушания кого-либо, и готова прятаться в раковинку. Просто ступор.
Когда читаю ваши посты, удивляюсь каждый раз, почему не получается продвинуться хоть немного. Не знаю…

Вот как интересно… стоит найти себя как что то и ты в беде, но ничуть не лучше, если в попытке спрятаться ты отказываешься от всего или от чего то.
Я не могу указать на себя и тоже время я всегда здесь, помнящий или непомнящий о себе.
Всё возникает во мне и всё исчезает. Все понимания и непонимания, любовь и ненависть, тупость и озарения, и даже я, который считает всё это своим на своём месте.
Так что же можно сделать? Привет мир!)

Дорожите ценными минутами
Время утекает как вода
Только Слово Мастера разбудит
Его смех — погибель для ума
Дорожите радостью общения
Ничего не вечно под луной
Оберегом расцветет Учение
Сердце наполняя теплотой

зщлщрав

На другой день, после раннего и одинокого обеда, о. Игнатий пошел на кладбище — в первый раз после смерти дочери. Было жарко, безлюдно и тихо, как будто этот жаркий день был только освещенною ночью, но, по привычке, о. Игнатий старательно выпрямлял спину, сурово смотрел по сторонам и думал, что он все такой же, как прежде; он не замечал ни новой и страшной слабости в ногах, ни того, что длинная борода его стала совсем белой, словно жестокий мороз ударил на нее. Дорога к кладбищу шла по длинной прямой улице, слегка поднимавшейся вверх, и в конце ее белела арка кладбищенских ворот, похожая на черный, вечно открытый рот, окаймленный блестящими зубами.

Могила Веры находилась в глубине кладбища, где кончались усыпанные песком дорожки, и о. Игнатию долго пришлось путаться в узеньких тропинках, ломаной линией проходивших между зеленых бугорков, всеми забытых и всеми покинутых. Местами попадались покосившиеся, позеленевшие от старости памятники, изломанные решетки и большие, тяжелые камни, вросшие в землю и с какой-то угрюмой, старческой злобой давившие ее. К одному из таких камней прижималась могила Веры. Она была покрыта новым пожелтевшим дерном, но кругом нее все зеленело. Рябина обнялась с кленом, а широко раскинувшийся куст орешника протягивал над могилой свои гибкие ветви с пушистыми, шершавыми листьями. Усевшись на соседнюю могилу и передохнув, о. Игнатий оглянулся кругом, бросил взгляд на безоблачное, пустынное небо, где в полной неподвижности висел раскаленный солнечный диск,- и тут только ощутил ту глубокую, ни с чем не сравнимую тишину, какая царит на кладбищах, когда нет ветра и не шумит омертвевшая листва. И снова о. Игнатию пришла мысль, что это не тишина, а молчание. Оно разливалось до самых кирпичных стен кладбища, тяжело переползало через них и затопляло город. И конец ему только там — в серых, упрямо и упорно молчащих глазах.

О. Игнатий передернул похолодевшими плечами и опустил глаза вниз, на могилу Веры. Он долго смотрел на пожелтевшие коротенькие
Читать дальше →